православные знакомства Светелка

БОГОМ ДАННАЯ. Жизнеописание блаженной старицы схимонахини Макарии (Геннадий Дурасов) ПРОДОЛЖЕНИЕ.

Старица Макария (Феодосия Артемьева 1926-1993)ПРОДОЛЖЕНИЕ (НАЧАЛО ЗДЕСЬ)

Приемляй пророка во имя пророче, мзду
пророчу пришлет, и приемляй праведника
во имя праведнице, мзду праведницу
приимет. Мф. 10,41

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

I

Теперь же, как и обещал, расскажу о протоиерее Михаиле. Познакомили меня с ним задолго до моего приезда в дом схимонахини Макарии. Знакомый еще до пострига молодой иеромонах рассказывал о благодатных дарах, которых сподобился этот батюшка. Иеромонаху очень хотелось, чтобы и я предстал перед его прозорливым взором. Тогда я еще не знал, что за духовным советом к таким людям следует приходить с полным доверием и готовностью воспринять его слова. Лишь тогда получишь пользу. Я же шел в тот день к батюшке больше из любопытства. До этого много читал о подобных людях и мечтал увидеть хоть одного из них наяву. Старица Макария (Феодосия Артемьева 1926-1993)

И вот мы в небольшой комнате отца Михаила. От пола до потолка стоят полки с книгами — все больше духовного содержания. Позже узнал, что батюшка имеет ученую степень кандидата богословия, подготовил к публикации несколько книг духовного содержания, но тогда они еще не были изданы.

Он внимательно смотрит мне в глаза, и я чувствую: видит меня насквозь. Ему лет семьдесят, небольшого роста, худенький, с большой, в серебре седины, бородой, со светлым лицом и лучистыми, чуть прищуренными глазами. Мне показалось, будто я его встречал раньше, но где? Просто он очень похож на оптинских старцев. Ручка, которой благословил меня батюшка, словно с иконы. Я видел перед собой замечательного русского священника, которых на Святой Руси было много, щедро отмеченных благодатью Святого духа.

Говорили мы в тот день долго. Разговором этим я остался недоволен. Оказалось, всё, что в те годы я делал с большим напряжением сил, Богу не угодно. Не изменю же я в одночасье свою жизнь, не брошу казавшиеся нужными начинания. Но отец Михаил думал тогда о главном — о спасении моей души.

В заключение беседы он предложил: “Я помолюсь, чтобы открылся мне Божий промысел о Вас”. Трудно было согласиться с этим, ведь, узнав о себе волю Божию, мне предстояло исполнять ее от начала и до конца. К этому тогда я еще не был готов. А когда отец Михаил узнал, что я Библию не могу до конца дочитать, дал мне сроку полгода. “Если будет необходимость, — сказал он, — звоните”.

Каждодневные дела и заботы не давали возможности дочитать Библию, потому я не решался звонить батюшке, хотя вспоминал его много раз и даже рассказывал о нем своим близким друзьям.

Прошло несколько лет. И вот представился случай снова встретиться с отцом Михаилом. В декабре 1986 года схимонахиня Макария заболела. Господь привел меня в дом батюшки. Я рассказал о смертельной болезни старицы и просил молиться за нее. Оказалось, что о матушке Макарии отец Михаил и раньше слышал, как, впрочем, и об алтарнице Александре, наславшей порчу на схимницу. То, что обратился я тогда за помощью, не означает духовной слабости одного и крепости другого. Правильнее было бы сказать о смирении подвижницы перед волей Божией и сострадании к ней батюшки.

С того дня я регулярно звонил отцу Михаилу после своих поездок в Тёмкино или заходил к нему домой, чтобы подробно рассказать о самочувствии Матушки.
Как-то попросила она привести к ней батюшку, чтобы он причастил ее. И вот 2 июля 1987 года рано утром мы отправились на машине в неближний путь.

Увидев схимонахиню Макарию, отец Михаил понял, сколь трудный подвиг она совершает. Увидел, как незаметно, обыденно и на глазах у многих, совершается ее великий подвиг любви, всепрощения, смирения и вместе с тем милосердия. Сам много в жизни страдавший и достигший больших духовных высот, он опустился перед ней на колени и сделал земной поклон со словами: “Поклоняюсь твоим страданиям, Матушка!” В глазах его появились слезы.

Когда же готовили Матушку к принятию Святых Даров и надевали на нее, еле движимую, поверх подрясника мантию и схиму, отец Михаил отошел к “красному углу”, якобы посмотреть иконы, молча перекрестился, помолившись про себя, и повернулся к облаченной Матушке с сияющим лицом.

Причащал он ее с удивительным благоговением, стоя на коленях. А после сказал: “Мы, Матушка, отслужим коротенький молебен с акафистом Спасителю”.
Сказал он так, потому что видел немощь подвижницы и хотел поскорее дать ей возможность отдохнуть. Она же, в свою очередь, увидев перед собой столь благодатного праведника, близкого ей по духу, не захотела с ним так быстро расставаться и с улыбкой произнесла: “Какой такой коротенький молебен, я такого что-то не знаю”.

Молебен служил отец Михаил по Киево-Печерскому чину, а мы с шофером Вадимом ему с усердием подпевали. Я видел, с каким огромным духовным и физическим напряжением сил служил он.
Освятив воду, тщательно окропил он святой водой весь дом, а потом дал всем ее пить. А когда подходили по очереди целовать крест, он порывисто кропил. В этот день он очень был похож на святого православного Иоанна Кронштадтского.

После молебна батюшка вновь подошел к схимнице и расспрашивал ее, давно ли она болеет. Подвижница охотно рассказывала ему про свою нелегкую жизнь.
— За тебя, Матушка, я последний месяц усиленно молился, — сказал он ей.
— Знаю я твои правила, я всегда душой с тобой, — улыбаясь, отвечала она ему.
Рассказал отец Михаил и о себе, как накануне войны за попытку создания кружка по изучению Библии его, молодого студента, посадили в тюрьму. В ссылке и тюрьмах пробыл он почти пятнадцать лет. Расстались они как самые близкие и давние духовные друзья. Матушка Макария несказанно была довольна и после этой встречи еще больше привязалась душой к отцу Михаилу.

После она мне говорила: “Какой отец Михаил мягкий, я его нисколько не забоялась, он богат милостью. Этот больше всех благодать имеет (из всех приезжавших к ней до этого священнослужителей. — Авт.). Я отца Михаила дюже полюбила, он очень православный, очень верующий, очень божественный. Бога любит очень! Он всего дороже для него”. Словно читая мои мысли, схимонахиня Макария произнесла: “Отец Михаил — великий старец, великий столп от земли до неба. Он первый поклонился моим страданиям, а больше никто не кланялся”.

Молитвенное общение схимонахини Макарии с отцом Михаилом было удивительно крепким: она сугубо молилась за него, а он в свою очередь просил Бога облегчить ее страдания. Эти молитвы давали свой результат. “Слава Тебе, Господи, — говорила Матушка, — хоть терпение есть, а то терпения не было. Только подойдут — я кричу. А теперь много лучше. И за это дай ему, Господь, престол, (имеется в виду в Царствии Небесном. — Авт.). Теперь хоть сесть можно. А то как былинка какая тряслась, крепкую муку терпела”.
О батюшке вспоминала она всегда с большой теплотой: “Я отца Михаила крепко-крепко люблю, я бы с ним никогда бы не расставалась. Я бы на него хоть одним глазиком поглядела, хоть бы ко мне скорее приехал отец Михаил. Я буду надеяться на своего светильника, он обещал за меня молиться, и я за него молюсь”.

И еще говорила в следующий раз, когда узнала о сильной его болезни: “Я за него Господу и Матери Божией молюсь, хоть бы он скорее поправился. Не был бы больной, приехал бы. Видишь, такого человека, божественного столпа, а заставляем пустяки делать, — говорила, словно оправдываясь. — Отец Михаил очень божественный, без таких людей жить нельзя. Но мы не умеем его почитать”. Последние слова она говорила как бы о себе, а я их принял в свой адрес. Ведь обращался я к батюшке и приехал из Тёмкина, когда требовалась срочно его молитвенная помощь. Стремглав примчался к нему, когда в матушкином доме обосновалась Пелагея.

С волнением просил его тогда как можно скорее собраться в дорогу. Тогда ж и решили, что он поедет причастить схимонахиню Макарию, отслужит водосвятный молебен и заодно увезет навсегда из дома Пелагею, которая пошаливала колдовством все больше и больше. Вместе с ней хотели привезти в Москву и старую “хожалку” Марию, чтобы дать ей понять, что свет клином на них не сошелся.
В ту пору стояли трескучие морозы, но ехать решили через день, то есть 24 января 1988 года. С собой взял батюшка двух пожилых женщин. Одна из них, Мария, в свое время работала врачом и могла быть полезной подвижнице.

После водосвятного молебна отец Михаил, по обычаю, дал приложиться к кресту и сразу же окроплял святой водой. Он сказал Пелагее и Марии: “Собирайтесь, поедете с нами. Вам надо отдохнуть, а за вас здесь поработают”. (Мария не раз тогда кричала Матушке, что умучилась и уедет домой в срок, что бы ни случилось). Слова эти были полной неожиданностью для Марии, но очень быстро она оценила обстановку и сказала, что, не дождавшись настоящей смены, она уехать не сможет. А относительно Пелагеи пускай решает сама Матушка.
“Я ее не нанимала и не буду провожать”, — сказала схимонахиня Макария. Так что ничего изменить мы не смогли и уехали ни с чем.

“Матушка, отец Михаил очень расстроен”, — проговорил я. А ее вопрос, когда он сможет приехать еще, остался без ответа. На обратном пути в машине батюшка не мог сдержать досаду и сказал, что с такой поспешностью в деревню больше не поедет, — досталось и мне.
Я не знал, как объяснить поступок Матушки. Все мои благие старания не принесли желаемого результата. Два дня страдал я: поступок матушки Макарии вызывал недоумение. Но на исходе второго дня мне вдруг все сразу стало ясно. Конечно же, подставив себя под удар, Матушка поступила мудро. Ведь ни одна из приехавших с нами женщин не смогла бы изо дня в день делать нелегкую деревенскую работу: топить печь и готовить в ней пищу для людей и варево для скота, кормить животных, носить много воды, встречать и провожать посетителей. Для всего этого требовались привычка и навык. Осознав это, я сразу же поехал к батюшке, прося его не сердиться на схимонахиню Макарию.

3 февраля я вновь был у нее. “Слава Богу, — говорил ей, — что хоть и не сразу, а два дня спустя понял, что без искушения здесь не обошлось. Чувствовал, что все это время молилась Матушка и по ее молитве искушение рассеялось”. Она довольно улыбнулась и подтвердила правоту моих слов.
— Но как же отец Михаил не оценил все это еще тогда? — спрашиваю, недоумевая.
— Я таких столпов не обсуждаю, — ответила она.
А спустя много дней сказала: “Он горячий, от переживаний много страдал, может ни за что рассердиться. А на меня, как на покойника, нельзя сердиться. Я больная, заключенная в тюрьме, только там срок дают, а у меня нет срока”.

Почти полгода не был у схимонахини Макарии отец Михаил, а она его все ждала. И смиренно говорила: “Я буду ждать своего светильника, он умолит Господа, избавит меня, а то я измучилась. Он знает, как умолять. Это великая тайна. Он меня спасет!”
И вот долгожданный для Матушки день, 10 июня 1988 года, наступил. Приехали мы как раз в тот момент, когда Зинаида была в доме одна, а Валентина ушла полоскать половики. Зинаиде я напомнил нашу предварительную договоренность, что им необходимо будет посидеть на улице с полчаса, а батюшку оставить наедине с матушкой Макарией. С большим нежеланием Зинаида покинула дом, а для надежности я закрыл дверь на крючок.

Трудно передать, с каким духовным напряжением читал отец Михаил над схимонахиней Макарией молитвы из большой книги. Держать ее он попросил меня. Сначала лицо его покрылось мелкой испариной, затем крупные капли пота покатились по лицу. Матушка, накрытая священнической епитрахилью, как ягненочек, смиренно ждала своего избавления. Валентина уже рвалась в дверь, но чтение молитв не прекращалось ни на секунду.
Очевидец рассказывал, как она, выбежав из дома, стала дико кричать, затем убежала в сарай, упала на пол и каталась с криком по полу.

Но вот чтение кончилось, я открыл дверь и пригласил всех в дом. В комнату влетела взбешенная Валентина. Глаза ее неестественно выпучены, на губах пена. Со сжатыми кулаками она ринулась на батюшку. Он же, весь внутренне собранный, стоял, держа в руках маленькую Чашу со Святыми Христовыми Тайнами, которыми собирался причастить матушку Макарию. Валентина вдруг обмякла, кулаки ее разжались, и она отступила назад. Крикнув еще что-то, она выбежала из дома со словами, что сейчас же собирается и уезжает навсегда домой.
Отец Михаил причастил Матушку, затем пособоровал ее — на все это ушло у него еще часа два. Он сожалел потом, что не смог над ней прочитать полностью одно из Евангелий. Когда всё было кончено, в дом вошли Валентина, Зинаида и приехавшая из Вязьмы Екатерина, работавшая когда-то медиком.

На улице шел проливной дождь. Тяжелое свинцовое небо озаряли всполохи молний, а громовые раскаты, казалось, сотрясали все поднебесье.
— Собирайтесь поедем!, — скомандовал отец Михаил.
Я подошел к Матушке:
— Батюшка хочет, чтобы и я ехал.
— Тебе бы надо остаться, — тихо, словно прося, сказала она.
— Он очень обидится.
— Ну, тогда езжай.
— Как же я теперь буду к тебе ездить? — спрашиваю ее с замиранием сердца, вспоминая ярость Валентины.
— А как ездил, так и будешь ездить.
Мы шли под дождем по деревенской улице, по грязной глинистой воде, по изумрудным островкам травы. Вымокли до нитки, вода хлюпала в ботинках.
— Почему началась такая страшная гроза? — спросил я батюшку.

— Бесы мстят нам за то, что матушка Макария избавлена от лихой болезни.
Но мстили не только бесы. Мне рассказывали потом, как ругались все трое на схимонахиню Макарию, говоря, что именно они подняли ее из грязи, что без них она пропала бы.
Она смиренно молчала. Месяц спустя Матушка поведала мне о своем самочувствии:
— Мне сейчас много легче. Отец Михаил за дверь вышел и мне сразу полегчало, как какой хомут свалился. Я теперь как барыня старинная.
— А почему? — спрашиваю.

— А потому, что я хорошего не видела, а поднимусь, и слава Тебе, Господи, — и добавила задумавшись: Где теперь таких людей еще найдешь, чтобы молил Бога по-настоящему.
“Нынче моему телу не больно, — говорила она месяц спустя, — у меня раньше спина болела, живот болел, руки, а как он побывал тогда, у меня теперь не болит”.
Когда я позднее приезжал к матушке Макарии, она всегда расспрашивала меня о батюшке. А когда сама заводила о нем речь, видно было, что знает об отце Михаиле намного больше, чем я, хотя я постоянно навещал его.

Я рассказывал ей, как внимательно слушает он мои подробные сообщения о поездках в Тёмкино, как при этом задумывается. Матушка добавила: “Ничего мне не хочется, только чтобы он хоть одним глазком на меня посмотрел. Мне так жалко отца Михаила, он такой стал слабенький. Спасибо ему за все”.
Меня всегда поражало ее смирение. Я никогда не слышал из ее уст ропота на Бога, что именно ей даны такие страдания. Мне часто приходила в голову мысль:стоит только заболеть, занедужить, как в душе сразу возникает сомнение, что Господь тебя оставил, что Он о тебе забыл. Нет, нас, здоровых, физически крепких и благополучных в жизни, но слабодушных, не сравнить с немощной всегда и всеми обижаемой схимонахиней Макарией.

…Аминь глаголю вам: яко ни который пророк
приятен есть во отечествии своем.
Лк. 4,24Отолсте бо сердце людей сих, и ушима тяжко
слышаша,и очи свои смежиша, да не когда узрят
очима, и ушима услышат, и сердцем разумеют,
и обратятся, и исцелю их.
Мф. 13,15

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

I

Почти пятьдесят лет прожила подвижница в селе Тёмкино. “Когда я была молодая, то очень крепко молила Бога, боялась, что меня выселят из Тёмкина”, — вспоминала она. Ведь деваться-то ей тогда было некуда. “А сколько я неволи видела, один Бог знает, сколько я слез пролила. Вот какое мне досталось житье в Тёмкино. И так я все время на муке”. Эти слова удивили меня. Казалось мне, что ее односельчане должны почитать за честь жить по соседству с такой праведницей. Но жизнь есть жизнь. История знает много примеров, когда соседи побивали камнями Божиих пророков.

Запомнился мне разговор схимонахини Макарии с приехавшим ее проведать и причастить иеромонахом Пантелеймоном.
— Я, батюшка, на улице уже девять лет не была.
— А ты в окошечко посмотри, — советовал иеромонах.
Я в окошечко смотреть не хочу, дюже грустно смотреть, — с горечью отвечала она.
А у вас есть в селе верующие?
— Нет, батюшка, — и, помолчав, добавила, — они меня очень ненавидят.
А ненависть эта разгоралась все больше и больше в сердцах соседей. И шла она от зависти. Ведь ехали-то к Матушке люди отовсюду и старались привезти ей гостинец.

Принесенное выкладывалось перед ней на столик в надежде, что съест она угощение. Но как только выходили посетители за порог дома, все гостинцы сразу же уносились “хожалками”. Фрукты ссыпались в корзины, и те запихивались под кровать. Про них часто забывали и лишь в очень редких случаях подавали на стол. Но зато козы, овцы и поросенок хорошо знали вкус не только отечественных, но и заморских фруктов.

Матушка Макария не властна была распоряжаться всем этим. Только деньги попадали ей в руки: десятки, пятерки, трешки, рубли. “Родненькая моя, — говорила она одной из женщин, — не старайся мне деньги возить, у меня украдут. Сено оплачено, скотина сыта, не надо, родненькая моя, ради Христа. Постарайся поменьше привозить денег”.

Деньгами, что давали ей, платила она “хожалкам” жалованье, пастуху, рабочим за пилку и рубку дров, оплачивала сено и молоко, благодарила и одаривала деньгами приехавших ее причастить священников и с ними певчих. Жертвовала деньги на храм, помогала малоимущим, на ее деньги справляли приданое к свадьбе, помогала обзавестись жильем — всего не перечислишь. “Даю в долг без отдачи”, — говорила она при мне просящим. А я думал тогда, что именно так заповедовал нам поступать Христос /Лк. 6,34-35/.
У некоторых даже было заведено так: возьмут сумку и идут к Матушке, зная, что домой возвратятся с полной сумкой еды. Но все село не могла она одарить, и это вызывало зависть. “Деревенские ненавиствуют, — поясняла она, — в этом доме нужно твердого человека, а они ко мне не перестанут приставать, здесь деревня жестокая”.

Мне не раз приходилось в свое время бывать в разгромленных церквах и монастырях. Я обращал внимание, с каким усердием искали подчас обезумевшие разрушители церковные сокровища, переворачивая святые Престолы и разрушая печи. Также и соседи Матушки по деревне думали, что скопила она денег видимо-невидимо. А она, показывая на свой самый обыденный подрясник из сатина, говорила: “Я всю младость, всю средность и всю старость провела вот в таких подрясниках, только под старость стала брать шерстяное, в нем потеплее”.

Но судившие схимонахиню Макарию соседи доходили в своих укоризнах до того, что попрекали: “Ты всю воду из источника продала”. Но как только переставала бежать по трубе вода из источника и требовался ремонт — шли к Матушке. И она нанимала рабочих для его починки. “Около источника теперь полоскают белье и грязь всякую приносят мыть, а сказать нельзя. Они меня и так загрызли совсем, хоть бы я сегодня померла”, — сокрушалась она.

Правда, жили здесь и люди, которые поддерживали со схимонахиней Макарией добрососедские отношения. Они приходили к ней за святой водичкой и маслицем для себя, своих родных и близких. Принимала она их радостно, живо интересовалась деревенскими новостями и всегда помогала.
Среди всех деревенских домов ее дом выделялся. Он был нарядно выкрашен, огорожен ровным заборчиком и утопал в зелени и цветах. Создавалось впечатление, что в селе это райский уголок. И нередко впервые приехавшие к схимонахине Макарии за помощью люди, безошибочно находили ее дом.

Сей дом благодатный,
Упование Божие,
Прибежище Христово
При пути, Яко с нами Бог, —
нередко пела Матушка своим гостям.
“Знаешь, — говорила она, — в устройстве этого дома не столько денег, сколько смекалки. Вот приходили брать страховку, говорят: “Матушка, как у тебя прибрано и чисто на усадьбе, приятно подойти”. А я каждую копеечку кладу на дом, я не хочу срамить Россию, я люблю Россию”.

Входивших в дом схимонахини Макарии встречал большой, в рост, образ святителя Николая. Икону эту, бывшую загородкой в закуте у соседей, где стоял скот, Матушка купила за 50 рублей. Иконная доска вся была в грязи и курином помете. Матушка сама на святом источнике смыла с нее грязь, затем протерла ее освященным маслом и стала молить святителя Николая, чтобы икона “прояснилась”. Спустя некоторое время этот образ обновился и стал таким светлым, словно недавно был написан изографом. Матушка поставила его в придел, где обедали, чтобы все входящие в ее дом видели этот чудотворный образ.

И еще одна удивительная икона Иверской Божией Матери была в ее доме. Я долго наблюдал, как горит перед образом не ровно, а словно “веселясь”, огонек лампадки. А потом спросил об этом Матушку. Она мне и сказала, что икона эта тоже чудотворная.
Жизнь матушки Макарии в родном доме была беспокойная, а последние ее годы земного пребывания просто безрадостные. Чем больше старалась она духовно обустроить свой домик, тем больше огорчений приносили недоброжелатели и знавшиеся с нечистой силой люди, осквернявшие ее жилище.

Отец Михаил, приехав во второй раз навестить подвижницу и приобщить ее Святых Христовых Тайн, говорил ей участливо:
— Я, Матушка, за тебя сейчас особенно сильно молюсь, чтобы ты не только стала себя обслуживать, но и встала на ножки. Тогда подумаем, может, в Москву переедешь.
— Я, батюшка, если бы могла ходить, ушла бы из этого дома, хоть и пять месяцев пришлось идти, ушла бы. Не нравится мне здесь.
Но могли ли допустить это жившие с ней и за ее счет люди?! Чем хуже себя она чувствовала, тем надежнее было для этих людей, ведь тогда она всецело зависела от них. А уж самой ей ни водицы испить, ни горшок ночной достать.

Когда человек испытывает угрызение совести, значит в его душе звучит, пусть и тихо, голос Божий. А когда совесть молчит… Так думалось мне порой, глядя на окружение страдавшей от всего этого несчастной схимонахини Макарии. “О, как я теперь свою хату не люблю, я куда-нибудь уползу, я здесь больше не могу жить. Если бы у меня бегали ноги, я бы отсюда убежала”, — говорила она с горечью не раз.

Но предстояло ей жить именно здесь, среди этих людей. Она смирялась перед всем и вся до последней минуты жизни. Да и подвиг ее в Тёмкино был еще не окончен. А трудилась она изо дня в день, уже заметно слабеющая, несла свой тяжелый жизненный крест. Несмотря на немощь, даже в самом малом старалась ограничить себя, чтобы как можно меньше затруднять кого-либо.
— Матушка, тебе платочки привезти? — спросил я ее, увидев впервые, что утирается она бумажными салфетками.

— Бумажкой вытер и в печь, огонь все сотрет, стирать им не надо.
Немало труда стоило Матушке и помыться. “Когда я помоложе была, силы побольше было, — сначала на лавочку влезу, потом на кровать. Так же и слезала на пол”. Но теперь ее надо было снять с кровати, да и то осторожно, чтобы случайно не причинить дополнительных страданий. К натопленной печи ставили специально сделанное из жестяной бочки корытце с невысокими бортиками.

На одеяльце, постланном на полу, ее раздевали до рубахи. И если у нее были силы, она сама влезала в корытце. Помыть схимонахиню Макарию специально приезжала из Калуги ее давняя знакомая, старая и одинокая Евдокия. Она по нескольку дней гостила в доме у Матушки, ожидая удобного случая для банного дня. Кроме того, чем могла, помогала по хозяйству и никогда ни за что не брала ни копейки, работала за хлеб-соль.

II

Ела схимонахиня Макария очень мало, да и то, когда позволяла болезнь. Употребляла главным образом сухие просфоры, наколотые, как сахар, мелкими кусочками. На ночь оставляли ей на столике чашечку с ними, и она подкрепляла немножко свои силы. “Я встала на коленочки и попросила Матерь Божию: “Благослови меня просфорочки есть”. Она перекрестила мне голову”, — поведала как-то утром подвижница. А я говорю:
— Матерь Божия, а хлебушек-то будет? Я его очень люблю (Основным же питанием ее был хлеб. — Авт.).
— Будет, будет, — отвечала ей Владычица.

“И Господа Бога молю, чтобы Он нам хлебушка подал. Я люблю, чтобы вольный хлеб был, — рассказывала она вспоминая свое голодное и холодное детство. И продолжала: Ну ладно, хлебушек будет”.
Приезжавшие к Матушке люди привозили ей кто апельсины или мандарины, кто яблоки. Их чистили и, разломив на дольки, клали в другую чашечку, которая стояла на столе. Однако с 1988 года от всего этого она отказывалась, не ела с тех пор даже просфор, а лишь только ржаные сухари, высушенные в русской печи.

Ими угощала она часто и нас, давала их с собой в дорогу. Вкус у этих сухарей был какой-то особенный. Об этом я как-то и сказал матушке Макарии после обеда:
— Спасибо, Матушка, покормили нас, но твои сухарики вкуснее всего.
— А я попросила у Господа, — отвечала она довольная, — он их и освятил.
“Я ни разу в жизни вдоволь не ела и никогда не гналась ни за какой едой. Мне что дали и ладно, я невзыскательная”, — говорила она мне. Варили для нее кислые щи или картофельный суп, жарили картошку или делали кашу. Но сколько подавали ей в маленькой мисочке, почти столько же возвращала она обратно.

Съест чего-либо три-четыре ложки, выпьет маленькую чашечку чая и больше ни за что не скушает. А лакомство съесть ее вообще нельзя было упросить. “Это для меня очень вкусно, — отказывалась она. — Я сладкое не люблю. Сладко у Господа Бога. Когда Господь подойдет — как медом от Него”.
Схимонахиня Макария была очень выносливой: “Я только люблю хлебушек и холодную воду”, — и просила принести ей, будь то жарким летом или морозной зимой, студеной родниковой водицы. “Я хоть охлаждаю сердце, у меня там незнамо какая жарища”.
Когда в 1988 году стала она заметно слабеть, один из современных ей выдающихся подвижников архимандрит Иоанн Крестьянкин велел передать схимонахине Макарии, чтобы ежедневно, три раза в день, ела она с сухариками прозрачный куриный бульон. “Тогда и окрепнет”, — добавил старец.

“В рот не возьму куриный бульон, — наотрез отказалась она. — Хоть скажи, что завтра умру, все равно не буду есть. Нельзя мне, нельзя! Я Матерь Божию не хочуобижать”.
Но даже и с такими скромными потребностями матушка Макария не всегда могла вовремя попить и поесть. “Валька, когда же ты взмилуешься, мне хочется попить водички святой”, — просила она. Случалось, ждет .она, когда ее покормят. “Машенька, у тебя можно чем-нибудь разжиться? Хлебушка в чашечку покрошитеи молочка влейте. Меня надо подкормить, потому что я буду всю ночь молиться”. Или в другой раз: “Валечка, попроси у Машеньки взаймы огурчика свеженького и потри. Когда у меня будет, я отдам”. Как раз накануне привезли Матушке свежих огурцов, “хожалки” разпотерли ей их в блюдечко и больше не давали.

Было и такое: схимонахиня просила покормить ее, но “хожалки” не спешили. “У них привычка такая, — поясняла она мне. — “Дай поесть”. — “Погоди, поросенка покормлю”. Если бы не поросенок, она бы с печки не слезла, — говорила о Марии. — Я ведь больной человек, глоточку заложит, и не проглотнешь. Иной раз по три дня ничего не ешь”, — как бы оправдывалась она. Молока выпивала всего лишь маленькую чашечку:
“Схимнице его не часто можно есть, только в субботу и воскресенье”. Посты же соблюдала всегда строго, с большой требовательностью к себе.

III

После смерти Марии Валентина почувствовала себя полновластной хозяйкой и старалась подчинить себе весь дом, и когда не помогали частые скандалы, которые она устраивала, начала прибегать к другим ухищрениям. Стали замечать, что стоило ей провести кому-нибудь по спине рукой, как человек терял силы, а то и не мог переступить с ноги на ногу. В свои семьдесят лет была она, словно женщина-богатырь, высокая и сильная. На вилы могла взять чуть ли не половину копны сена.

Только приезжала Валентина на смену, как у матушки Макарии начиналась рвота. Обнимет схимницу, а та после этого жалуется: “У меня все болит… Я и лежать на боках не могу. Так и скажи отцу Михаилу — Валя начудила. Раз чудит, что же тогда ждать хорошего. Ты ему скажи: от нее не хочешь, помрешь. Они все-все неподходящие. И еще скажи, что жду его каждую минутку”.
Но отец Михаил приехать в Тёмкино не мог. “Онтеперь слабый стал. Зачем его неволить, он и так заневоленный, — грустно говорила она. — Отец Михаил не красное солнышко, всех не обогреет”. И, словно бы видя каждый его шаг своим взором, часто рассказывала мне, как много он трудится и как одолевают его своими нуждами люди.

Теперь батюшка не мог уже, как прежде, молиться за схимонахиню Макарию. “Ты ему так и скажи, — просила Матушка, — она очень слабая стала. Не можешь при живности приехать, приезжай при смертности. Пусть он хоть у гроба хорошо постоит… Я ведь скоро умру. — И с легкой грустью добавила: Он только на моей могилке осознает, кого потерял”.
Болезни свои схимонахиня Макария переносила терпеливо, можно сказать, героически. “Мне Господь страдания дал выше благодати, — говорила она мне. — Такие муки не даны никому. А я страдаю и сама не знаю, за кого. Как мне только больно: все косточки, все жилочки, все ноготочки — все болит. А я все равно все выполняю, и сегодня целую ночь читала молитвы по четкам”.

Как-то видели Матушку во сне. Сидит она да ножках, а в них два гвоздя. “Это болезнь от двух людей”, — пытались истолковать увиденное. Ночи напролет молилась она и освящала воду и масло, сидя на своих ногах — так было удобнее. А свесить их с кровати или протянуть не могла, ведь они не разгибались.
К болезни ног добавлялись новые недуги. “У меняочень головка болит, незнамо как”, — жаловалась она. Я прикладывал ладонь к ее голове — она пылала огнем. Это чаще всего случалось после приема большого числа посетителей. “Животик и грудь очень болят, — говорила она. — Как мне трудно, как мне тяжело. Тело словно собаки грызут. Я бы рада была хоть часок полежать. Легчепройти через игольное ушко, чем мне поправиться”, — заключила схимонахиня Макария.

“Если бы терпела она только болезни своей измученной плоти, — думал я тогда, с болью в сердце смотря на ее страдания. — Но возложить на себя тяготы и недуги всех, кто просил у нее исцеления, — это уже сверх человеческих сил”. Без Божьей помощи даже такому терпеливому человеку, как Матушка, невозможно было бы снести. А она смиренно терпела. “Я сама — мученица, перед всеми должница, — сокрушалась она. — Ну что же теперь делать, придется терпеть. Буду все терпеть, — говорила она и с некоторой надеждой добавляла: Когда-нибудь и на моей улице будет праздник.

Мне еще пять лет страдать”. Сказала она это 11 июля 1989 года и мне подумалось тогда: неужели 1993 год будет годом ее избавления от земных скорбей и болезней? О дате своей смерти она поведала тогда с точностью до трех недель. Смиренно несла свой крест схимонахиня Макария. “Я чуть полежу и карабкаюсь, не могу лежать. У меня не хватает сил, а я все равно на небушко Богу молилась”, — с завидным упорством говорила она. Но вот силы ее стали покидать совсем: “Как я любила раньше молитву… теперь и силы нет читать. Меня беспокоит, что силы нет даже четки держать”. Я как-то спросил, а нельзя ли умолить Царицу Небесную хотя бы немного улучшить ее самочувствие. “Я у Нее даже не просила себе силы, — отвечала на это Матушка, — Она же видит. Если бы Она захотела, сразу бы избавила”.

По-видимому, решил я, Божий промысел о схимонахине Макарии и заключался в том, чтобы догорела она вся до последнего огарочка, всю себя отдала Богу и людям.
“Матерь Божия, — молила она, — прости меня, я такая у Тебя неуклюжая. Меня все мучают; я бы когда полежала спокойно”. Но покоя этого не будет у нее до самого смертного часа. Многие подвижники благочестия спасались смирением, терпением и другими добродетелями в строгом затворе. Тяжелые болезни схимонахини Макарии, как мне думается, были в духовном плане выше самого строгого затвора.

Как известно, доброе участливое слово облегчает страдания больного человека. Но вокруг Матушки в последние годы царила атмосфера отчуждения, и она, судя по всему, чувствовала себя среди окружавших ее людей глубоко одинокой. Те, кто находился рядом со схимонахиней, по-настоящему не понимали ее, да им, вероятно, и не дано было понять ее тонкую, легко ранимую душу. Окружавшие Матушку люди жили своими интересами и страстями, а она просто тяготила их своими болезнями и слезами. Ведь, кроме нее, было столько забот по дому и по хозяйству в целом. “Милая, милая Матушка, — думал я тогда, — насколько же ты одинока! Даже живя с тобой под одной крышей, эти люди не видят величия твоей души, твоего могучего духа. Они лишь видят перед собой немощного человека. Насколько же ты одинока в этом мире: прожила такую трудную и вместе с тем великую жизнь и осталась никем до конца не понятой”.

Горько было сознавать, что нет с ней рядом доброго и верного человека. “У меня теперь никого нет, все умерли. Как хочешь, а чужое чужим крыто. Хоть медом мажь, а свои ближе. Если бы позвали, то ползком поползла, да никому не нужна”. В этих словах было не отчаяние, а скорее горечь. Ведь сколько она сделала людям добра, особенно тем, кто был с ней в те последние месяцы жизни постоянно рядом. Однако благодарности не видела. “Говорят: как бы ты была красивая, да хорошая, да на ногах ходила. А то молишься-молишься, а ничего себе не намолила”, — передавала она слова соседок. “Наверное, я никогда не увижу утешения”. “Жалей меня, Евдокия, — обратилась как-то Матушка к приехавшей навестить ее давней знакомой. — А я Господа попрошу, и Он тебя пожалеет”.

На высоких никелированных спинках ее кровати висели на тесемочках разноцветные мешочки. В них хранились четки и куски мыла, которыми она умывалась, бумажные салфетки и конфеточки. У спинки, в головах, стояла и кукла Наташка. Приезжавшая погостить к Матушке Евдокия шила кукле новые платьица и переодевала ее в пост — в темные одежды, а в мясоед — в нарядные, праздничные одежки.
Последнее время часто горевала Матушка о важном для нее: “Теперь нет человека, чтобы мог меня соблюдать. Кто Богу не молится, тому здесь делать нечего. Надо молиться дюже. А они один раз перекрестятся как-нибудь кувырком, — говорила она о “хожалках”. — А чтобы в полную благодать войти, надо жить с одной, чтобы и она так же молилась”. Но об этом можно было только мечтать. Человека такого около матушки Макарии не было и не будет до конца ее дней.

“Какая ж радость, какое утешение Бога славить. Люблю службу в пост, когда поют канон Андрея Критского, душа так и готова вылететь”, — говорила она с просветленным лицом.
Радовалась она, когда приезжало навестить ее духовенство. Много раз служили в ее доме вечерню, утреню и литургию, причащали вместе с ней и домочадцев. Радовалась, когда освящали воду и кропили для духовного очищения весь дом. А тем более, когда соборовали ее. Случалось, в один день посещали ее сразу два, один за другим, священника. На моей памяти приезжали так даже трое: из Вязьмы, Брянска и Калуги.
Близкого ей по духу человека она отличала сразу и ждала с ним новой встречи. “Я живу-доживаю, отца Гермогена дожидаю. Крепко! — приговаривала она. — Хоть бы поглядеть последний разок”. Но и архимандрит Гермоген не часто мог выбраться к ней из далекой Эстонии, где был духовником большого женского монастыря. Редкими были их встречи, а ожидания долгими, но они согревали ее душу в течение многих недель и месяцев, вселяли надежду на новое свидание.

Иногда, глядя на просветленное лицо схимонахини Макарии, я невольно думал о том, что она одна из тех, кто являет нам пример, как надо жить во Христе. Таким смиренным рабам Божиим Господь и дает благодать. “Меня сроду никто не прославлял, а я пригодилась народу, — как-то сказала она. — До болезни я “держала” весь этот край”. Говорила она тогда о своем молитвенном заступничестве за приходивший к ней московский, калужский, смоленский — российский страждущий люд.
— А теперь-то как. Матушка? — спросил я.
— Скоро осиротеет весь этот край. Такие чудаки, как я, больше не родятся, — сказала невесело. — А я теперь сработалась и отслужила всем вам.
Наверное, нелегко было произносить схимонахине Макарии эти слова. Она, беззаветно всех нас любившая, знала, как нам худо будет без ее помощи.

“Я скоро от вас спрячусь, чтобы вы меня не нашли”, — слышали от нее некоторые из приходивших слова, сказанные не то в шутку, не то всерьез.
Я же видел, как все тяжелее ей стало принимать людей, да и на выполнение схимнического правила у нее было все меньше сил. Люди шли с тяжелыми физическими и духовными недугами и нет-нет, да скажет она: “Чужую путаницу не скоро переедешь”.
Силы понемногу оставляли ее. “Сейчас я радости никакой не вижу, меня болезнь сокрушила совсем. Вот какая я чудная теперь стала, молитовки немного почитаю и засыпаю. Я с удовольствием молилась, но теперь мне не под силу. А ведь я еще совсем молодая, мне еще шестьдесят два годочка”, — говорила Матушка в 1988 году.

Правда, глядя на нее, можно было дать ей восемьдесят лет — такой уставшей, изможденной казалась она. “Как шестеренка проработанная”, — образно сказал о ней схиигумен Антоний. Обходиться с матушкой Макарией, наставлял он, следует ласково, словно с малым ребенком. И меньше с ней вести деловых бесед. А если что не так, то не обижаться на нее. “Немножко поживет, но какая это жизнь”, — горестно заключил он. Схиигумен обещал усиленно за нее молиться. О лукавых же духах, в последнее время смущавших ее покой, говорил: “Это попущение за непредусмотрительность, со временем пройдет”.

Горько было видеть обессилевшую Матушку, которая совсем недавно восхищала меня своей великой духовной силой. “Я скоро помру, мне немножко осталось. Такое у меня все слабое, даже сидеть не могу. Отжила моя водичка. Как же быть, как молиться, больно мне. Положите меня, больно мне. Родненькие мои, ради Христа, доглядывайте за мной, я много не наживу”, — просила она, а сама тяжело охала от боли и всхлипывала, как ребенок.
Когда в очередной раз приехал причастить ее игумен Донат, она сказала ему: “Отец Донат, я сохну. Ты ко мне приезжай почаще, я скоро помру”.

Матушка слабела на глазах и особенно заметно это было, когда приезжала на смену Валентина. “Хожалка” как-то проговорилась, что пролетит еще одна смена и схимница может умереть. Терпению любящих Матушку людей пришел конец. 29 ноября 1989 года с согласия схимонахини Макарии Валентину решено было в дом больше не допускать.
С тихой грустью Матушка произнесла однажды: “Мне осталось жить совсем недолго. Мне чуточку осталось помучиться, я помру скоро… Надо уходить”
— Часто ли бывает у тебя Владычица теперь? — спросил я её.
— Теперь Матерь Божия редко приходит. Постоит в уголке, да говорит: “До свидания. Больше нельзя. Я тебя жалею, но нельзя”.
Рассказывая об этом, она оживлялась: “Матерь Божия пришла, говорит: “Ну что ж ты все плачешь. Какая ты горькая, все тебя обижают”.

— А почему Царица Небесная бывает теперь редко?
— У Нее, знаешь, сколько записей. (Она говорила о людях, записанных на смерть. — Авт.). Ведь одни старые остались. История России в гроб глядит.
Я был потрясен этими пророческими словами. Говорить со схимонахиней Макарией о делах, как прежде, теперь не представлялось возможным. Подойдя к ее кровати, я вставал на колени, брал в свои ладони ее маленькие холодные ручки и грел их.
— Мне кажется, что моя душенька улетела далеко-далеко, а я осталась, — говорила она мне тогда. — У меня не хочут глазки смотреть, и головка больная.
Она знала, что впереди ее ждут тяжкие испытания, быть может, предстоит нечто подобное тому, что испытал на Голгофе ее Спаситель.

— Скоро меня все оставят… Будет большая разруха…
— А как же я? — непроизвольно вырвалось у меня.
— А ты в Москву поедешь.
Говорила она это в августе 1988 года. Впоследствии я замечал, как скорбь и боль России стали неотделимы от нее. И чем тяжелей жилось нашей многострадальной Родине, тем болезненнее отражалось это на схимонахине Макарии, молитвеннице перед Господом и Царицей Небесной за ее земное Отечество.
“Я буду цыганка грязная, неумытая, лохматая косатка, бабушка-лохматка”, — говорила она о своем грядущем. Но даже говоря об ожидавших ее тяжелых испытаниях, она не падала духом, а как истинная раба Божия ждала воли Бога Небесного.
— Я скоро буду лежать глухая, слепая и немая… от“хожалок”.

— Как же так. Матушка, — с дрожью в голосе говорил я, — в доме все вроде начинает налаживаться после изгнания Валентины. Но она продолжала:
— Когда Матушки не будет, всем горе будет, большое горе.
Я всегда помнил, как быстро принимались Небом ее горячие молитвы и как отодвигались сроки…
— Берегите этого дитенка, — вдруг произнесла она.
— Какого? — спрашиваю ее, не понимая, о чем речь.
— Который беспризорный. Он — крошечка, совсем крошечка.
И я понял: Матушка говорила о беззащитных и безпризорных детях России, которых сейчас многое множество и которые не нужны ни родителям, ни правителям.
Воистину пророческими оказались слова матушки Макарии, что история России в гроб глядит.

Просите, и дастся вам: ищите, и обрящете;
толцыте, и отверзется вам. Всяк бо
просяй приемлет, и ищай обретает,
и толкущему отверзется
Лк. 11,9-10

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ

I

Все, о чем я рассказываю, происходило на моих глазах в дни пребывания в доме схимонахини Макарии. Почти сто пятьдесят раз я имел счастье гостить у нее, видеть и разговаривать с человеком, духовное величие которого мне тогда было трудно осознать. Теперь же, когда я просматриваю свои многочисленные записи, то вспоминаю каждый из тех дней, ведь все они были освещены для меня светом христианской любви Матушки. Повествование мое было бы неполным, если бы я не рассказал об ее отношении ко мне. Тогда читателю откроется еще одна грань дивной подвижницы и станет понятным, почему я так бережно старался записать ее слова, чтобы и для других сохранить ее образ.

В самом начале повествования я говорил, что впервые вошел в дом старицы в Прощеное воскресенье, т. е. накануне Великого поста. В мире ничего не бывает случайным. Ведь и жила она на Смоленской земле, откуда и мои корни, и корни моих предков. Да и приехал я к ней прямо из храма Успения Божией Матери, где некоторое время помогал в свободные от работы дни.

Настоятель этого храма иеромонах Лука после литургии сказал мне, что его отец — протоиерей едет к схимонахине Макарии. “Езжай и ты”, — предложил он. Я не был готов к такой поездке, да и, честно сказать, не хотелось ехать ради любопытства. Отец Лука, вспоминая о моих жалобах на болезнь горла, решительно заявил: “Вот и скажешь, что у тебя болит”. Он облегченно вздохнул, что нашел причину для моей поездки, и подтолкнул меня к машине.

Зимняя дорога была долгой. Мы ехали среди лесов, полей и перелесков, мимо деревень и сел, укрытых снегами. А я сидел и думал: могу ли я, грешный, предстать перед прозорливым взором подвижницы? И только просил Спасителя и Матерь Божию, чтобы Они меня благословили и вразумили.

Низкую дверь открыла высокая, крепкого телосложения, немного неуклюжая, как это бывает у сильных людей, женщина, которую звали Валентина. Войдя в дом, я впервые увидел и Марию — домовитую, хозяйственную, преклонного возраста женщину со свежим от здоровой деревенской жизни лицом. Они усадили еще не успевшего раздеться батюшку на диван и стали его о чем-то расспрашивать, а мне разрешили подойти к Матушке.

Ее комната сразу представилась мне храмом: вокруг — большие и малые иконы, горят лампады. И среди всего этого на своей чисто убранной кроватке в белом апостольничке сидит маленькая и тихая схимонахиня Макария и безмолвно молится. Я почувствовал, как от нее повеяло покоем. Ощутил в воздухе то благодатное присутствие, которое испытал в лучшие минуты своей жизни после приобщения Святых Христовых Тайн в алтаре храма.

Я опустился перед ней на колени и долго стоял так молча, боясь нарушить ее созерцательную молитву. Прошло несколько минут, и она спросила, обращаясь ко мне: “Кто пришел?” Я назвал свое имя и объяснил причину приезда. Неожиданно Матушка заговорила не о моем больном горле, а обо мне самом — то, что знал только Господь и я сам. Я был потрясен, в моей душе вдруг произошел переворот. Совсем незнакомая схимонахиня стала для меня в один миг такой близкой, будто мы виделись уже не один раз.

В мою вторую поездку на последней неделе Великого поста, а было это 10 апреля 1985 года, она вдруг начала гладить меня по вихрастой голове, приговаривая: “Он у меня самый драгоценный!” А в третий приезд, 9 мая, она скажет: “Я тебя никогда от себя не отпихну. Ты можешь приезжать ко мне, как сынок к своей матушке. — И добавила: Ты мне сразу в сердце вошел. Я приняла тебя как родного. Теперь мы всегда будем вместе”. А домашним объяснила: “Мы с Геннадием теперь подружились”.

Поначалу ездил я в Тёмкино раз в месяц. Днем, после ночной смены бегал по магазинам, чтобы купить ржаного круглого хлеба, который нравился Матушке, свежих огурцов, апельсинов и еще чего-нибудь. Всю ночь ехал на поезде, рано утром пересаживался на автобус и только к семи часам, когда деревня уже просыпалась и из труб подымался дымок, подходил с рюкзаком к матушкиному дому.

Если приходил не один, то терпеливо ожидал своей очереди. Правда, не на улице, а в доме, куда меня пропускали “хожалки”. Затем немного беседовал с Матушкой, получал наставления, как пользоваться святыми водичкой и маслом, задавал вопросы и собирался в обратную дорогу.
Скоро домашние стали мне предлагать позавтракать вместе с ними: съесть кашу молочную или жареную в печи картошку, попить чая или молока. Кажется, в первый же раз, когда я обедал в матушкином доме, она обратилась ко мне: “Не будешь молиться, есть не дадим”. И верно, я очень часто забывал помолиться перед едой и после еды, но откуда это могла знать матушка Макария? “А тебя Господь тоже к нам примет, — сказала как-то она, — потому что ты имеешь усердие к больному человеку. Ты как чуточку свободен, так и приезжай к нам”. И теперь уже встречала радостно: “Кто ко мне приехал! Дитенок к своей Матушке приехал”.

Не раз после наших, тогда еще коротких, бесед предлагала она мне немного отдохнуть в ее доме перед дальней дорогой. Знала про мою усталость, но я, стесняясь, отказывался. А чтобы не стеснить, боялся даже слишком часто приезжать.
— Боюсь, Матушка, помешать вам.
— Что ты говоришь, — ободряла онаменя, — ты приезжай как в родной дом.
Она посмотрела на меня так внимательно, что я впервые близко увидел ее глядящие в мою душу большие небесно-голубые глаза.
— Родненький ты мой, молись за меня, один ты у меня родненький. Ты не докучаешь, ты нужен тут… Никогда не стесняйся, всегда приезжай к нам.

Слова Матушки явились откровением, которого я не был достоин ни тогда, ни потом. К тому времени схимница стала для меня, наверное, самым близким, самым дорогим на всем белом свете человеком, которого я вспоминал каждый день. Она, конечно, знала это и читала мои мысли как раскрытую книгу.
В Тёмкино я ездил уже чаще, а 6 мая 1985 года меня впервые оставили в доме на ночь. В тот день я помогал Валентине сажать картошку, и на следующий день надо было закончить работу. Все больше привыкала ко мне и Матушка: “Ты, Геннадий, меня не оставляй. Верь, я тебе как дитенку говорю, я рада, что ты со мной поговоришь. Ты теперь наш”.

С самых первых дней поездки к схимонахине Макарии были у меня “с нагрузкой”. Неожиданно обнаружилось вокруг меня много недужных и несчастных людей, которые просили привезти от Матушки ее целительной воды и маслица, спросить у нее совета- Вопросы задавались самые разные: от простых житейских до самых сложных духовных. Я дословно передавал им слова старицы, но, к глубокому сожалению, далеко не все следовали ее советам.
Через несколько лет, просматривая записи ее советов, я сравнивал с тем, что получилось в результате, и дивился правоте ее слов.
Мы с Матушкой понимали друг друга с полуслова. Я даже предчувствовал, когда она особенно нуждалась во мне. И сразу же старался улучить свободный день, чтобы отправиться в путь.

— Приехал, — с радостью встречала она меня.
— Приехал, Матушка. Даже не думал, не гадал, что так скоро выберусь, как-то само собой устроилось.
— А я Господу Богу молилась, чтобы ты приехал. Ну, как ты себя чувствуешь?
— Хорошо.
— Никто тебя не обижает? — участливо интересовалась она, памятуя о моих трудностях на работе.
— Никто, — отвечаю.
— Никто не должен. Если кто тебя обидит, я заступлюсь, так и знай.
И я знал: ее молитвы сокрушали любое зло.
— Как долго ты не приезжал.

— Я же, Матушка, совсем недавно был, всего неделю тому назад.
— Для тебя недавно, а для меня давно. Мне доставляло радость привозить Матушке что-нибудь на память: иконочку, красивый вышитый мешочек, расческу или духовную книгу, которые она хоть и не могла читать, но принимала всегда с большим удовольствием. Просил ее благословения сшить ей новые подрясники, апостольники, рубашки, заказать новую схиму, сделать монашеские ремни. Я видел, что для нее это всегда было радостью. Потому что о ней кто-то помнит и заботится. “Я твою чашечку берегу, как Господь солнышко на небе”, — сказала как-то с улыбкой. Но все подаренные чашки, хоть и были из кузнецовского фарфора, на которые надо бы только дышать, бились в руках “хожалок” одна за другой.

— Вот тебе. Матушка, красивый носовой платочек. Она берет его малоподвижными руками и близко-близко подносит к глазам, чтобы разглядеть его.
— Я этот платочек с собой возьму, — говорила она, имея в виду свой смертный час.
— Может, скушаешь, Матушка, ягодки, — говорил я ей, протягивая мытую клубнику в банке.
— От кого же я буду кушать, как не от тебя, — приветливо говорит она. — Ты мне хоть что привези, я буду кушать. Ты у меня хороший, ты меня не покидай.
И брала одну-две ягодки, не больше.
“Геннадий, как ты все же привержен Матушке, на один день, а приехал. Ты уедешь, а я опять буду скучать, — невесело произнесла она. — Как ты хорошо делаешь, меня утешаешь. Как ты приезжаешь, мне становится лучше. Маня мне кричит: “Что ты все болеешь да болеешь, бесконечная у тебя болезнь”. В ее глазах блеснула слезинка. “Я такая одинокая, голову не к кому приклонить. Мне с тобой хорошо. Ты меня успокаиваешь”.

Как и всегда, я стоял на коленях перед Матушкой, облокотившись обоими локтями на приставленную к кровати голубую скамеечку. Никогда не расставался я с ручкой и бумагой и по возможности старался все наши беседы записывать дословно.
“Как мне тебя жалко, ты все со мной мучаешься. Спасибо тебе, что ты так относишься к больной, я тебя и за гробом не забуду. Родненький мой, дитенок, как с тобой хорошо”.
“Нет, Матушка, это с тобой хорошо”, — возражаю я. Всегда около Матушки испытывал я покой, а то и удивительную душевную радость. Тогда забывалось обо всем плохом.
“Как с тобой, Геннадий, хорошо, — снова говорила она. — Мой умильненький, так бы я твою голову обхватила. Наверное не скоро теперь придется увидеться. Если бы ты знал, как горько прощаться”.
Я прошу матушку Макарию благословить меня в дорогу. “Я тебя благословляю каждый день”.

II

Теперь уже всегда заставляла она перед дорогой поесть со всеми вместе, а после спрашивала:
— Тебя никто за столом не обидел? Я тебя никогда не забываю. Ты хоть сытый? Как ты мне только жалок. Ты мне незнамо как жалок. — И просила: Постарайся поскорее приехать.
Как только расставался с Матушкой, так сразу чувствовал, насколько она мне дорога. Не успев приехать домой, я уже скучал по ней.

А приезжая вновь, рассказывал ей об отце Михаиле, которому успевал передать от нее поклон и ее гостинец или подарочек, а ей привозил его благословение, освященной им святой воды или просфорку. Желая подольше побыть у Матушки, я почти всегда тянул до последней минуты. Случалось, автобус, поезд или электричка отменялись, и тогда приходилось ехать на перекладных, лишь бы добраться к часу-двум ночи домой. О таких неурядицах иногда я рассказывал ей.
— А я знала, что ты опоздаешь.
— А что же ты мне не сказала?

— Не управилась. — И просила: Ты на меня только не обижайся, мало ли когда что, ты меня не бросай. А когда хотела, чтобы к ней подошел, кликала:
— Где братец-то мой?
— Какой братец? — с недоумением спрашивали “хожалки”.
— Да Геннадий.
Может быть, мне так только казалось, но заботилась обо мне Матушка особо: “Геннадько, ты Геннадько, какой ты замысловатый, — журила она за какой-то проступок. И советовала: Геннадий, ты меня помни и мои слова: если не будешь молиться Богу, то не только большого, но и малого не получишь”.

Однажды она крепко-крепко прижала мою голову к своей груди и говорила: “Поаккуратней живи, свою голову береги. Доверять теперь нельзя никому, народ теперь нехороший. — И, помолчав чуток, добавила: Я, знаешь, с тобой, как с дитенком, ничего не таю, все правда”.
С Матушкой я советовался по всем вопросам, и она на каждый из них всегда отвечала. Однажды предложили мне принять участие в работе над книгами “Русской энциклопедии”. “Я тебя не пущу, — однозначно сказала она, — они замотают”. Нарушить матушкиного слова я не мог и отказался. Потом мне рассказали, что это предложение принял другой молодой человек и был не рад. Собрался как-то в командировку, спрашиваю благословения, а матушка Макария предупреждает: “Не езди, а то осиротишь двоих: меня и свою матушку”. А то не особенно и хочется ехать, а она посылает. И поездка бывает как никогда удачной. Приезжаю, благодарю:

— Матушка, когда я был на Севере, очень чувствовал твою помощь. Спасибо тебе.
— А я молилась крепко-крепко: “Господи! Будь с ним и он с Тобой”. Я сильно-сильно за тебя Богу молилась, чтобы ничего не было плохого. У тебя же есть, кто за тебя Богу молится.
Я очень ценил эту матушкину помощь. И всегда боялся, что подобные слова услышат и другие, особенно “домоправитель”, — так называл я молодого человека, ставшего в доме старицы после смерти Марии и изгнания Валентины полноправным хозяином. Гостеприимный дом матушки Макарии был открыт для многих и немало в нем было людей, кто на долгие годы прилепился к Матушке. Так и “домоправитель” вместе со своим братом и сестрами, всего их было четверо. На целое лето привозили их родители в Тёмкино, и они гостили у Матушки. …И вот теперь он жил в доме схимонахини Макарии и вместе с помогавшими ему новыми “хожалками” вел хозяйство.

“Домоправитель” меня очень ревновал к Матушке. И как я ни таил матушкины похвалы, как ни старался, чтобы она прилюдно не выражала ко мне свое благорасположение, все же он оказывался свидетелем этого. А она только утешала: “Я на тебя и на него никогда не посердюсь. Я только поплачу, а посердиться не посердюсь. Вы — дети мои, зачем я буду на вас обижаться”.
Сажали однажды картошку. Уезжая домой, я подошел к ней и слышу: “Знаешь, как у тебя получилось, как у хорошего хозяина. Ты с молитовкой начал и быстрее всех закончил. — И добавила заботливо: Возьми баночку медку. Приедешь, кушать нечего будет, чайку с медком попьешь”.

Удивительной была нежная забота Матушки о нас, а мы того и не ведали. В одну из поездок к ней я был уже в Вязьме, когда вдруг тучи обложили всё небо и начался проливной дождь. “Может, вернуться в Москву”, — подумал я тогда, — ведь вымокну до нитки, а впереди еще долгая обратная дорога”. Но всё же желание повидаться с Матушкой было сильнее, и я сел в автобус, чтобы продолжить свой путь. Не помню, как я добрался до Тёмкина, и лишь только подошел к матушке Макарии, как она осторожно спросила:
— Что-то Геннадий сегодня сердитый…
— Да я не знаю, как теперь до дома доберусь под таким проливным дождем, — проговорил я с досадой.
— Ты сегодня доедешь хорошо, — сказала она мне как-то загадочно.

Посетителей в этот день было мало, и я особенно запомнил одного из них. Он пришел позже всех и сказал, что уже не в первый раз и Матушка его принимала сама. (Чаще бывало, что у пришедшего мужчины брали посуду под воду и масло, выслушивали его просьбу, и всё это передавали схимонахине. Она благословляла наполнить посуду и велела объяснять, как пить святую воду и растираться маслом.)
— К тебе, Матушка, мужчина по болезни пришел, можно ли его впустить? — спрашиваю ее.
— Тебе надо, ты и принимай, — ответила она кратко.
— Матушка, разреши его впустить, — прошу ее вновь.
Она какое-то время молчит, видимо, молится, а потом разрешает. А минут через пять посетитель вышел от матушки Макарии, и я едва успел его разглядеть.

Часа два гостил я еще у старицы. Дождь вроде бы унялся и лишь накрапывал, и я поспешил в дорогу. На краю села увидел я матушкиного посетителя с тросом на плече, а поодаль стояла его легковая машина, только что вытащенная из грязи.
— Не “подбросите” до Тёмкина? — спрашиваю его.
Подвезу, — коротко, но приветливо отвечает он.
Вскоре мы уже подъезжали к бензоколонке, чтобы заправить машину. Я понял, что он поедет еще дальше и спросил, не в Вязьму ли едет.
— В Вязьму, — вновь приветливо ответил он.
До рейсового автобуса было еще не скоро, и, воспользовавшись этой оказией, я мог успеть на пассажирский поезд до Москвы.

По пути мы разговорились, и Вадим, так звали его, рассказал о болезни своих ног, и как лечила его Матушка, а я посоветовал ему еще и попоститься, чтобы излечение шло быстрее.
В Вязьме выяснилось, что едет он в Москву и меня по пути подвезет. А немного позже я был удивлен еще больше. Выяснилось, что гараж у Вадима почти рядом с моим домом. Расстались мы с ним друзьями, позже вместе не раз еще ездили в Тёмкино. Возил он несколько раз к тяжело больной матушке Макарии и отца Михаила.

“Замучился ты со мной”, — как-то горестно сказала мне Матушка, когда я только что приехал к ней после смены и бессонной ночи в пути. А помолчав немного, добавила: “Скоро полегче будет”. Словам этим я не придавал значения до тех пор, пока в апреле 1990 года не узнал поразившую меня новость: от автовокзала, что невдалеке от моего дома, пустили новый маршрут автобуса. В пятницу, субботу и воскресенье он отправлялся из Москвы в 11 утра и в 3 дня был уже в Гагарине. После непродолжительной остановки он следовал в Тёмкино, чуть ли не мимо матушкиного дома, а через час возвращался обратно.
Спустя какое-то время я расспросил милую Матушку и узнал, что она вымолила это у Божией Матери.

Много раз советовался я с матушкой Макарией о предлагаемом мне новом жилье в Марьине и Капотне. Ведь в однокомнатную квартирку нашу на первом этаже не заглядывало солнце, и даже днем в ней было темно. Комната тесная, холодная и сырая. А на работе предлагали каждый раз дальние районы, где вокруг домов трубы да трубы. Но об этом Матушке я ничего не говорил. Приехав в очередной раз на часок, спросил: “Ехать ли на новую квартиру?”
“Это негодная для тебя квартира, там жить нельзя будет. Возьмешь, а жить будет некому. Нет, это нехорошо, когда бы хорошо было, тогда бы я тебе сказала”. Я стоял перед Матушкой на коленях в полной растерянности, не зная, что ей сказать. Видя мое душевное смятение, она продолжала: “Пущай найдут настоящую, эту не бери квартиру, плохо будет там жить. Они, как на смех, дают, там дюже канительно, там не пройдешь, сколько будет народу. Нет, в эту квартиру не ходи!”

Матушка говорила мне о том, что увидеть я еще не мог. Надо было бежать на автобус, чтобы сегодня же дать ответ. Склоняю перед ней голову, она медленно, не спеша, благословляет меня: “Я тебя большим крестом благословила, чтобы тебя Господь везде сохранил”. И сильно стукнула ладошкой по макушке, словно желая вышибить из нее ненужные мысли. А потом, крепко-крепко обняв, прижимает к груди: “Я тебя люблю незнамо как”.
Я никогда не мог ослушаться совета матушки Макарии, ведь советы ее были сорастворены Духом Святым. Но как это объяснить далеким от духовной жизни людям, которые вновь предлагали подобное жилье. Я вновь ехал к Матушке.
— Там жить нельзя, там вред от огня.

Я слушал и вспоминал никогда не тухнущий огромный факел нефтеперерабатывающего завода в Капотне. Но откуда она до таких подробностей все знала?..
— А может, взять ордер и потом поменяться? — спрашиваю ее.
— Никто не пойдет в твою квартиру. Как ты будешь ордер брать, они скажут: надо переезжать. Там дюже дымно и смрадно, и там будет у вас дюже голова болеть, день и ночь. Въедешь, будешь мучиться, — там только помирать. Ты и спать не будешь, там гудят день и ночь. А мать-то живо уберется. Она часто болеет, за ней некому ухаживать будет, ты даже работать не будешь.
Матушка говорила, а сама смотрела не на меня, а куда-то вдаль.
— Как хочешь, а все равно там и останешься, на обмен никто туда не пойдет, а жить будет трудно. Как влезешь — и не вылезешь. Квартира хорошая, а переменить ее из-за дыма и смрада очень трудно.

Когда состоялся этот разговор, об экологии в городе ничего не говорили: ни в газетах, ни по радио и телевидению. А может, я на это просто не обращал внимания. Но вот, спустя три недели, московские радио и газеты словно прорвало. Только и слышно было об этом злополучном районе Москвы. И говорилось именно о том, о чем предупреждала меня Матушка.
Вновь и вновь отказываюсь от предлагаемого мне жилья. А однажды приезжаю, а она меня и спрашивает:
— Ну, как твоя квартира?
— Опять отказался. Ты же, Матушка, не велела брать, я и отказался.
— Там нельзя жить! — твердо сказала она и, видя мое послушание, добавила: Мы же с тобой хорошо дружим. Если будешь Матушку слушать, то и Матерь Божия будет тебе помогать.

Я рассказываю об этом подробно для того, чтобы показать, сколь глубоко она входила в суть дела, как до мелочей предвидела все последствия и как ценила послушание. Ведь получив на что-то совет и не выполнив его, мы, как воры, исхищаем его, то есть крадем. А духовники или старцы к подобным ослушникам относились всегда строго.

III

Однажды матушка Макария многозначительно спросила: “Ты меня хоть немножко жалеешь? Скажи мне, хоть немножко жалеешь?” — “Матушка, ты же сама знаешь, что я весь исстрадался, тебя жалеючи, столько слез за тебя пролил. Даже Валентина, глядя на меня, говорит: “Ты весь седой стал”. Не знаю, как восприняла мои слова Матушка, но только молча обняла мою голову.
Схимонахиня Макария была для меня примером во всем. Она показывала, как благодаря молитве можно многого достичь в своем духовном развитии. Следуя ее примеру, я уже сам стал молить Спасителя и Царицу Небесную, чтобы облегчили Они ее страдания. Слова моих прошений скоро обрели законченную форму:

“Спаси, Господи, и помилуй тяжкоболящую схимонахиню Макарию! — просил я. — Отжени от нее колдунов и всех делающих ей зло и злословящих ее; свяжи им руки и запечатай им уста. Избави ее от врагов видимых и невидимых, огради ее от всех злых действ и бесовских нападений силою Честнаго и Животворящего Твоего Креста. Ослаби болезни и скорби ее, уврачуй телеса ее, упрочи дни живота ее. Пошли благодать Твою в помощь ей на укрепление души и тела и прогнание всякого супостата. Аминь!” “Пресвятая Владычица наша Богородица! — обращался я к Царице Небесной. — Спаси, помилуй и сохрани тяжкоболящую схимонахиню Макарию. Пошли ей добрых и богобоязненных людей для ухода за ней и ведения хозяйства. Отжени от нее колдунов и всех делающих ей зло и оскверняющих ее дом.

Ослаби болезни и скорби ее, уврачуй телеса ее, упрочи дни живота ее. Покрой ее ризой Своей Честной и омофором Своим нас ради грешных и недостойных. Умоли Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, да спасет ее от всякого злого обстояния и нападений бесовских и подаст ей благодать Святого Духа для укрепления ее души и тела. Аминь!”
Изо дня в день на протяжении восьми лет просил я за Матушку словами этих молитв, но значительного улучшения так и не наступало.
— Матушка, уж и не знаю, чем тебе помочь, — сказал ей как-то. — Я так долго молюсь, чтобы Господь и Матерь Божия дали тебе облегчение, а его нет.
— А Он все принимает и потом скажет, почему так, — отвечала она.

Однажды отец Михаил подсказал мне, что от безплотной нечести, которая искушала Матушку, надо прочитывать вслух за один раз по Евангелию, а перед каждой главой произносить молитву “Отче наш” и Иисусову молитву.
Чтобы хоть немного облегчить матушкины страдания, начал я читать Евангелие от Иоанна, которое выбрала она сама. Читал я громко, отчетливо произнося каждое слово. К середине Евангелия устал, но потом вдруг чтение пошло очень легко. Казалось, что я вовсе не утомился и мог бы прочесть всего евангелиста еще раз. На все это кряду уходило полтора-два часа.
Я понял, что мне каким-то образом помогла Матушка, но как? Я спросил у нее об этом. “А я помолилась: “Ангел Господень! Он замучился, помоги ему”.

И он помог. Хоть беспризорница тебе помогает”, — с удовольствием сказала она.
Чем больше старался я помочь Матушке, тем сильнее чувствовал на себе противодействие темных сил. Переносить это было не всегда просто, опыта духовной борьбы у меня не имелось. Помнил я только слова Спасителя, что одержать победу над нечистыми духами можно лишь молитвой и постом /Мф. 9,29/.
Приехав вскоре к Матушке, я пожаловался ей: “Лукавый так мной крутил — насилу жив остался, даже внутри все жгло”. “Ничего он тебе не сделает, — утешала она. — Он не хочет, чтобы ты сюда ездил”.
— Матушка, сколько дури в голове, стыдно говорить.

— Это ничего, за это Господь судить не будет. Это осуждению не подлежит. Я помолюсь за тебя.
А спустя дня три, говорила: “Я о тебе крепко помолилась. Ты меня не оставляй, помогай мне и с окаяшкой справимся!”

А действия “окаяшки” каждый раз выражались по-разному. То вдруг меня начинала одолевать мысль, что мне физически все труднее и труднее по четыре-пять раз в месяц ездить в деревню. То испытывал гнетущее чувство охлаждения к Матушке.
— Почему он меня так мучает? — спрашиваю ее.
— А он не хочет, чтобы Матушка поправилась, а чтобы она умерла и ее в яму бросили, — отвечала она спокойно. — А ты за Матушку стараешься, переживаешь.
Стоило совладать с одним искушением, как приходило другое, не менее тяжкое. И вновь я рассказываю ей об этом. На сей раз она объясняет: “Тебя он мучает, потому что Валька шепчет и ругается”.

Ухудшение наших с Валентиной отношений наступило после исцеления Матушки по молитвам отца Михаила. Теперь она часто ворчала на меня. Особенно ее раздражало то, что я с согласия Матушки провел во всех хозяйственных постройках и на дворе электрическое освещение. Ведь до этого с наступлением, особенно осенью, темноты, все, кроме Валентины, испытывали тягостное чувство. Темнота эта “хожалку” вполне устраивала.
Спустя несколько месяцев после первого моего приезда в Тёмкино, меня уже не только оставляли в доме на ночь. Матушка разрешила приезжать на неделю и больше. Помогал, чем мог: ухаживал за больной Матушкой, что-то делал по хозяйству. А когда не стало Марии и Валентины, с полмесяца сам вел хозяйство: носил дрова и воду, топил печь, готовил еду, кормил домочадцев и мыл посуду, ухаживал за скотом и даже приглядывал за приемом посетителей, с которыми занималась “хожалка” Галина. И хотя с раннего утра допозднего вечера был на ногах, делал все с радостью.

Позднее стоило мне приехать к Матушке, как она просила меня сразу же встать к печи и кухарить. Хоть и хотелось после бессонной ночи чуток полежать, но я сразу же начинал топить печь и орудовать чугунками и ухватами.
Однажды я не был у Матушки недели две-три и вот перед тем, как проснуться, вижу сон, в котором все было как наяву. Слышу: “Патриарх грядет!” И вижу, как по беломраморной неширокой лестнице он, тучный, с легкостью восходит вверх.

Как-то получается, что я оказываюсь перед Патриархом, а в руках у меня веник да совок, словно только что прибирался на кухне в матушкином доме. Кладу их в сторонке, складываю для благословения руки, одна на другую ладонями вверх и подхожу к Святейшему поближе. Это же патриарх Пимен, которого я много раз видел и подходил к нему во время помазаний святым елеем. Разглядываю его облачения: святительский омофор так и блещет новой “золотой” парчой и слепит глаза.
— Благословите, Ваше Святейшество, — обращаюсь к нему. Он строго смотрит на меня и спрашивает:
— Кухарка?..
Я сразу не понимаю, о чем идет речь, но согласно отвечаю ему:
— Да, кухарка, — и словно бы спохватившись, спрашиваю: А долго еще… кухаркой?..
— Не знаю, — отвечает он.

Я просыпаюсь с ясным сознанием, что матушка Макария вновь с нетерпением ждет меня. Когда я приехал — первым делом подошел к ней и спросил:
— Матушка, это ты послала ко мне…
— Я просила Матерь Божию, чтобы приезжал…
Как-то я рассказал схимонахине Макарии о том, что отец Михаил хотел, чтобы я стал его помощником. Она внимательно выслушала меня и, словно утешая, говорила: “Я тебя не неволю, миленький мой, ты только не печалься. Ты должен быть моим помощником. А если будешь его дело делать, то мое не успеешь. Ты ко мне приходи всегда, как только время есть. Это я не смогу прийти, а ты приходи навестить больную Матушку”.

Однажды приехал к ней, а она спрашивает: “Ты что-то сегодня скорбный?”
Я рассказал о своих неурядицах, о том, что мои работы давно лежат без движения и надежда меня оставляет. “Ты тоже несчастный, работы много, а утешения мало, — она грустно смотрела на меня. — Ни о чем не скорбя. Господь своими людьми правит”.
Я стою на коленях перед матушкиной кроватью. Она кладет свои руки мне на плечи и старается прижать мою голову к своей груди. “Видишь, как я за тебя ухватилась, обеими лапочками ухватилась. Родненький ты мой”, — говорила она, целуя меня в лоб и гладя по голове. Матушкина нежность казалась неземной. Мне думалось, что вот так и Матерь Божия ласкала Своего Младенца. Нежной и проникновенной, тихой и светлой была ее ласка. Всё, гнетущее душу, забывалось, и в сердце появлялась радость.

Однажды я рассказал матушке Макарии, как перед приездом к ней, дня за два, испытал такую душевную радость, что думал в этом радостном состоянии и помру, не выдержав, столь сильным было это переживание.
— Этоты. Матушка, так помолилась?
— А я за тебя просила Матерь Божию…
— Как ты, Матушка, так можешь?
— Это за мои страдания.
— Матушка, я же не смог удержать этой радости, и без нее теперь день кажется ночью, все вдруг померкло, — с горечью говорю ей.
— Я тебе подарочек такой ещё когда-нибудь подарю. Очень сокрушался я, что уже много времени езжу к матушке Макарии, а ее хорошего изображения у меня так и нет. Никто не вечен под солнцем. Уйдет и она от нас, не останется на память ни фотографии её, ни портрета или хотя бы рисунка. Задумал я привезти с собой художницу, иконописицу Киру, о которой говорилось в начале книги, чтобы она сделала хоть карандашный набросок. Спросил у Матушки разрешения. “Знаю, чего ты хочешь. Она дюже опытна… Рано еще”. И не благословила.

Оставалось хотя бы сфотографировать Матушку. Тем более что она не отказалась. Правда, при этом все говорила, что к фотографированию надо готовиться. Я вспомнил, как отец Донат привозил с собой фотографа, но пленка после съемки оказалась… чистой. Про себя решил: сниму Матушку, проявлю пленку, чтобы убедиться, что получилось. Печатать же фотографии, пока она жива, не буду. Уйдет от нас в вечность, тогда и напечатаю фотографии на память о ней себе и самым близким ее почитателям. В августе и сентябре 1989 года наконец сфотографировал я Матушку. Теперь, когда ее уже нет, эти фотографии напоминают ее родной образ.

Приезжаю, помнится, к матушке Макарии в самом конце 1990 года. Всего десять дней не был у нее, а она сетует, что давно не приезжал. “Я Матерь Божию спрашиваю, не болеешь ли ты. Она говорит, что ты здоров. Я уж думала, что ко мне не приедешь”.
Конечно, в суете городской жизни мы не замечаем, как летят один за другим дни. А для Матушки, прикованной к постели, время текло томительно долго. Я много беседовал с ней в тот раз, и вдруг спохватился:
— Матушка, я все лопочу да лопочу, а ты плохо себя чувствуешь.
— А ты около меня побудь еще полчасика, — попросила она, — а потом пойдешь. Ты что, в поле отсевок, что ли? Чужие идут, и ты старайся, захватывай, пока я жива. Может, что спросишь? Посиди около меня, сам будешь жалеть, почему дольше не побыл…
— Матушка, что тебе еще купить в Москве?

— Купи мне гроб. Я растерялся.
— Какой? С какой обивкой? — с трудом вымолвил я.
— Сам подумай!
— Голубой, может? Богородичный цвет.
— Мне полагается черный, с белым крестом и белым по краям, как у детушек на пеленочках, — невозмутимо говорит она.
— А когда… его купить, ты скажешь?
— Скажу.
И опять — очень горестно:
— Ты меня не бросай… Ты должен ко мне ездить, а то я помру с голода… Не оставляй. Я тебя вот как люблю, — и она изо всех своих силенок прижала мою голову к груди. Потом долго держала голову, о чем-то думая или молясь про себя.

— Матушка, — с дрожью в голосе, едва сдерживая подступающие слезы, говорю я, — ты ведь сама знаешь, как я тебя люблю, скучаю… Вот только бы “лукашка” не смутил меня.
— Придет время, сам откажешься от Матушки, — задумчиво произносит она, скажешь: “Да ну ее, надоела…” Ты сам откажешься. Никуда я буду не годна, потому и навещать тебе будет некогда. Да и другое еще будет:
захочешь приехать, а не сможешь. Все меня оставят…
Было очень горько слышать эти слова. Тем более, как я думал тогда, я их не заслужил. Лучше бы она не говорила их вовсе. Теперь они постоянно звучат во мне непроходящим укором.
— Когда у меня не будет что есть, — продолжала она, помолчав, — привези мне хоть кусочек хлебушка.
Сказав это. Матушка горько заплакала, вся сжавшись в комочек, словно ребенок.
А чашечку я тебе сама отдам на память, — сказала она о последнем моем подарке. — Когда мне будут видения, когда я буду знать, что скоро я усопшая, я тебе ее сама отдам.
Она замолчала. Молчал и я, не в состоянии сказать ни слова.

— Матушка к Церкви пойдет, — она говорила о Небесной Церкви, — там будет тихо молиться. А вы тогда все соберетесь, все в кучу, помяните меня, панихиду отслужите. Когда я умру, ты будешь очень плакать.
— Матушка, я от тоски без тебя…
— Матушка помолится за тебя, — сказала она о своей будущей загробной молитве. — Ты меня не забывай, когда я в могилке буду… У меня родных нет, некому помянуть…
Она снова помолчала, перевела дыхание и продолжала:
— Ты не бойся, не бойся, я всегда с тобой буду. Я во всех, во всех обстоятельствах буду тебя спасать. Я тебя никогда не оставлю ни на этом свете, ни на том. Мы с тобой всегда будем вместе…
Молча достала она из-под подушки пестрый мешочек, не спеша вынула из него маленький образок Иверской Божьей Матери и долго смотрела на него молча. Наверное, молилась. Потом на ладони протянула его мне: “Целуй! Это тебе…”. Я поцеловал иконку.
По-видимому, она еще что-то хотела сказать, но не смогла. Несколько минут она молчала.

— Ты хочешь от Матушки еще чего-нибудь почерпнуть, а у нее дюже голова болит…
События начали развиваться со стремительной быстротой. Строительство большого дома, начатое “домоправителем”, окончательно сломило Матушку. Требовалось много денег. Все, что ей подавал приходивший страждущий люд, она немедленно отдавала “домоправителю”. А он просил ее молиться то за удачную покупку стройматериалов, то за найм рабочих, то за отсрочку холодов. Отказать ему в этом схимница не могла. Она его боялась…
Последние полтора года жизни схимонахини Макарии я делал всё меньше и меньше записей. Дотоле яркий светильник угасал на глазах, ему не хватало свежего воздуха. Да и разговаривать с ней наедине почти не удавалось. Обязательно кто-то подслушивал.
— Меня дюже обижают, — жаловалась она за год до смерти, в день своего рождения и Ангела, когда мы приехали навестить ее. — Увези меня отсюда куда-нибудь.

Но что я мог сделать тогда, куда ее увезти? Все так же я жил в маленькой, темной, холодной и сырой квартирке, в которую даже днем не заглядывало солнце.
— Я тебе все прощаю, — вдруг сказала она, понимая, что я мучаюсь от бездействия. — Я тебя незнамо как люблю… Я тебя никогда не забуду.
Я не мог произнести ни слова. По моим щекам текли горькие слезы. Прощаясь, я припал к ее руке.
— Вот ты сказал: пойду, — задумчиво произнесла она. — А Бог знает, может, последний разок видимся. Матушку закроют в пять рядов и тебе не покажут… У меня сердце болит…

И врази человеку домашний его.
Мф. 10,36
Претерпевши же до конца, той спасется.
Мф.24,13

ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ

I

Голос Галины, недолгое время бывшей у Матушки “хожалкой”, казался взволнованным. Звонила она очень редко, да и то по какому-нибудь случаю. В этот раз она хотела рассказать свой сон, увиденный накануне праздника Успения Пресвятой Богородицы и касавшийся, по ее словам, Матушки. Ей приснилось дивное дерево с тремя длинными стволами, отходившими от одного корня. Древо это было усыпано плодами, похожими то ли на яблоки, то ли на груши.

Были они спелыми и румяными. Кто-то так сильно тряс древо, что диковинные плоды сыпались на землю. Дерево согнулось аж до земли. Вдруг появляется во всем белом добрая Хозяйка дерева. При Ее появлении оно выпрямляется и вновь становится стройным. Затем древо приклоняется к Хозяйке, Она берет его в руки и скрывается вместе с ним из вида. Сразу же после этого земля, на которой лежали дивные плоды, сделалась болотом.

Я слушал рассказ Галины, и увиденные ею во сне образы приобретали для меня реальное воплощение. Образ древа, конечно же, означал схимонахиню Макарию, а Хозяйкой этого необычного древа была сама Владычица, Царица Небесная.

Галина между тем продолжала рассказывать свой сон. Около древа видела она и себя, и меня, и “домоправителя”. Сама Галина и я взяли по одному плоду, а “домоправитель” брал и брал их обеими руками. Но все они в руках его тут же превращались в небольшие заскорузлые огурцы. Возможно, что были это превращенные ни во что великие духовные дары Матушки, от которых он желал получить корысть.

В начале сентября 1989 года в доме схимонахини Макарии собралось около десятка людей, приехавших помочь копать картошку. В то же самое время приехал причастить Матушку и схиархимандрит Макарий. Батюшка всем сразу понравился. Он человек благодатный, прозорливый. Говорил тогда о каком-то доме, который станет предметом зависти многих, но жить в нем никто не сможет” “Пых! И его не будет”, — заключил схиархимандрит. Этому рассказу никто не придал значения, но мне он глубоко запал в душу. “Неужели после матушкиного отхода в мир иной из-за ее дома будут распри?” — думалось мне.

И еще сказал тогда отец Макарий: “Два раза приеду, а на третий будем панихиду петь”.
Второй раз приехал схиархимандрит почти год спустя. Утомившись, прилег отдохнуть и забылся коротким сном. Встав, он рассказал, что видел во сне. …На матушкин дом опускается с неба огромный крест. “Да ведь он же раздавит дом!” — пытался прокричать батюшка. В ответ услышал: “Мы здесь будем строить храм…”
“Ах, как бы вы знали, дети мои, как мне тяжело на сердце. Оно так болит, я не могу даже дышать. Что-то опять в этом доме произойдет”, — сказала вскоре после этого схимонахиня Макария.

II

Молодой “домоправитель” продолжал между тем завозить материалы для строительства. Экскаватор уже копал траншеи для фундамента, шли машина за машиной с кирпичом, лесом. Возводились стены дома, были заказаны решетки на окна… Впечатление складывалось такое, что строится не то сельмаг, не то острог. “Я бы новый дом ни за что не стала строить. А он хочет… Обещал меня допокоить, а потом не станет жить — продаст”, — объясняла безрадостно Матушка.

В свое время “домоправитель” заезжал к отцу Михаилу посоветоваться относительно постройки дома. “Благословляю только пристройку для Матушки пять на шесть. А все остальные могут находиться в старом доме”.
Я хорошо понимал отца Михаила: мог ли он благословить сломать старый дом, который так часто посещала Царица Небесная? Пристройка же была бы хорошей кельей для схимницы.
— Матушка, — обратился к ней “домоправитель”, приехав из Москвы, — отец Михаил говорит, что надо строить кирпичный дом, так надежнее. (Сначала-то речь шла о деревянном строении и уже заказан был сруб. — Авт.).
— А мне никакой не нужен, — отвечала она ему.

— Тогда, может, не будем строить? — упавшим голосом спросил он.
— Нельзя! — услышал в ответ желанное. И добавила, глубоко задумавшись: Попала в вороны, так каркай, как они.
Когда один из близких схимонахине людей решил спросить у прозорливого инока Серафима о начавшемся строительстве, тот однозначно промолвил: “Им руководит бес. Строительство дома начато для того, чтобы угробить схимонахиню Макарию. Теперь его могут исправить только большие скорби”.

Именно в ту пору матушка Макария все чаще стала поговаривать о своей смерти. Она завещала облачить ее непременно в белый подрясник и апостольник, накрыть, как положено, мантией. “В гробик вам положить меня будет трудновато, у меня ж ножки не разгибаются, надо будет крышку делать высокую. Положите в гробик на бочок, как я сплю”, — наказывала она.
Очень хотелось ей, чтобы у ее гроба собрались любимые ею священнослужители, которые не раз приезжали навестить ее и причастить Святых Христовых Тайн. “Как я буду усопшая, вы старайтесь, чтобы отец Гермоген, отец Гурий и отец Михаил все вместе были”. А похоронить себя просила она во что бы то ни стало около церкви Успения Божьей Матери в селе Шарапове, где служил выросший в ее доме игумен Лука.

Несколько человек примерно в то же время видели Матушку во сне. Одна женщина видела ее молодой и радостной. “Хожалка” Зинаида рассказывала, что снилась ей Матушка в белом подряснике, белом апостольнике и с белым поясом. Была она лет четырнадцати и стояла на ножках. “Хожалка” Галина видела во сне матушку Макарию царской дочкой, стоящей на ножках и в праздничных одеждах. Сны эти рассказывали они не только друг другу, но и самой Матушке. Та задумчиво говорила: “Мне бы хоть с самого краешка там (она имела в виду в раю. — Авт.) быть. Матушке много места не надо”.
Некоторое время спустя она сказала: “После моей смерти я сильно смогу помогать”. И еще говорила: “Вы меня здесь не оставляйте, а я за вас буду молить, там буду вас встречать. Приду к Матери Божией и скажу: все они мои дети, прими их”. И за всех грешных буду молиться, чтобы Господь дал им спасение”.

Постройка большого нового дома полностью овладела умом “домоправителя”. И чем выше поднимались стены, тем сильнее отягощали его хозяйственные заботы по дому старому. Да и сама схимонахиня Макария становилась ему в тягость. Около нее теперь неотступно находились две молодые женщины, холодные и горделивые.
Два года жила до этого в доме беззаветно любившая Матушку круглолицая, светловолосая, говорливая смолянка Елена. Делала она работу нелегкую, и никогда не брала за это ни копейки. Но вот стала Елена замечать, что постепенно оттесняет ее недавно пришедшая в дом худенькая, чернявенькая, остроносенькая Татьяна.
Однажды Матушка спрашивает Елену:

— Лена, ты сон видела?
— Видела, Матушка. Змея за мной ползла, а укусить не смогла, я убежала. А змея в доме осталась…
В конце концов пришлось Елене уехать не по своей воле из матушкиного дома.
В ту пору соседка Клара стригла матушкиных овец.
— Овечек стрижете? — поинтересовалась выходившая после приема женщина.
— Отрабатываю за матушкины молитвы, — пошутила Клара.

— Скоро не сможет она за вас молиться, раз такой черный человек в доме завелся. Она в нашу церковь ходила, да там ее быстро распознали, спровадили…
Как-то вместе с художницей Ириной, одно время ухаживавшей за подвижницей, и чтецом Владимиром поехали мы в день рождения навестить Матушку. Увидев Татьяну, Ирина отметила: “Какая головешечка…”
Приняли нас тогда очень недоброжелательно. Когда я подошел к Матушке, она проговорила: “Геннадий оплошал…” Некоторое время молчала и вдруг начала горько плакать.

Часа полтора пробыли мы тогда в матушкином доме. Видя недружелюбное отношение к нам, мы решили собираться в обратную дорогу. “Тебе бы лучше остаться”, — тихо, словно прося, проговорила Матушка, но я, поддавшись чувствам, поехал вместе со всеми. Теперь все разговоры Матушки с близкими ей по духу людьми подслушивались. Матушка, конечно, знала об этом, но возразить не могла. “Ничего ты не знаешь, — говорила она мне, — у меня плохое житье. Они стали тяготиться, что я такая слабая”. “Я никогда так плохо не жила, — жаловалась в другой раз. — Меня дюже обижают…” Говоря это, она горько рыдала.
И даже в такой обстановке меня поражала матушкина незлобивость. “А я ни на кого зла не имею… Пускай всем будет хорошо. Я только прошу: “Матерь Божия! Прости всех, кто меня мучает. Царица Небесная! Ты их прости…” — молилась она.

Схимонахиня Макария была беззащитна, как ребенок. Ее легко можно было обидеть, и она не могла дать обидчику отпор. Прикованная к постели, она сама не могла взять кусок хлеба или достать воды. Схимница полностью зависела от окружавших ее недобрых людей и в своей беспомощности была очень уязвима. Казалось мне, что окружившие ее теперь люди забыли завет Христа Спасителя: “И кто напоит одного из малых сих только чашею холодной воды, во имя ученика, истинно говорю вам, не потеряет награды cвоей” /Мф. 10,42/.
Вспоминаю, как задолго до этих событий говорила она мне, что скоро пойдет в затвор. А я не хотел верить сказанному.
— Матушка, неужели правда, что ты скоро уйдешь в затвор?
— Сначала надо немножко сил набраться, а потом в затвор. Никого не буду пускать.
Я молчал. Мне было очень горько, чтоя не смогу ее видеть. Она тут же уловила мою грусть:

— Тебя-то я пускать буду, ты заслужил, — подбодрила она меня.
Затвор, а правильнее было бы сказать заключение схимонахини Макарии, становилось реальностью. Матушкино окружение постепенно перестало допускать к ней близких ее сердцу людей. Не ходили теперь в дом подвижницы и соседи по деревне. Даже молочницу Клару, на протяжении многих лет ежедневно или через день ходившую к Матушке на вечерний чай, обстоятельства вынудили прекратить эти ее посещения. Приезжающих издалека давних знакомых или духовных чад старицы если и пускали в дом, то ненадолго. Случалось даже, что “домоправитель” неугодных ему людей выставлял из матушкиного дома, не желая слышать укоризны в свой адрес. Да и я теперь уже не мог, как раньше, приезжать в прежде гостеприимный дом матушки Макарии, не мог остаться у нее погостить.

III

За несколько лет до этого видел я странный сон… Безбрежная заснеженная равнина. Матушка Макария собирается в дальний путь. Ей предстоит отправляться в эту неоглядную даль на лыжах, а палок для нее нет. Я ищу ровные бамбуковые, а попадаются или тонкие, или кривые. Наконец с трудом нахожу одну прямую лыжную палку, на которую хоть как-то можно опереться. Но она плохо отесана, толстая и тяжелая. “К чему бы этот сон?” — думал я тогда.
А несколько лет спустя вспомнил его. Конечно, это был вещий сон. Матушка уже давно собиралась в свой последний путь, и преданного ей человека, на которого она могла бы опереться, около нее не было. Она осталась в итоге с одним лишь “домоправителем”. Ее пророчество: “Все меня оставят” — исполнилось.

Настало время рассказать, может быть, о самых горьких днях жизни схимонахини Макарии. И если этого не сделать, то можно согрешить перед Истиной, перед светлой памятью Матушки.
Я поражался, как изменился “домоправитель” за последние два года, а ведь знал его уже лет десять. Грубость в обращении с окружающими людьми всегда была присуща ему. Старец Антоний об этом сказал просто:

“Культурки не хватает”. Но помнил я, как он проникновенно молился Богу, как благоговел перед Матушкой… Что с ним случилось?Не хотелось верить в правоту слов инока Серафима, что через “домоправителя” лукавый мучил Матушку.
28 апреля 1993 года настоятель Вознесенского храма отец Геннадий и еще трое любящих Матушку душ ехали к ней из Москвы. Всю дорогу думали: пустят или не пустят всех нас на порог. Должны пустить, ведь едем-то со священником!

Вид у Матушки был ужасный: запекшиеся от жажды губы, большой синяк слева на подбородке, синяк поменьше у левого глаза, синяя шея, вздутые кисти рук с большими синими пятнами.
У Матушки — посетительница, просит помочь ей. В ответ Матушка говорит что-то неразборчивое, заикается. Потом снова повторяет сказанное. Я осознаю: так обычно говорят люди после сильного испуга. “Домоправитель” напряжен и явно недружелюбен. Он, по-видимому, ждет вопроса: что со схимницей?
“Матушка, ты мне поможешь? — в который раз спрашивает женщина. — Как пить твою святую водичку?” — вновь и вновь монотонно вопрошает она. Я подхожу и тихо объясняю, как обычно назначала она принимать святую воду. “Домоправитель”, словно ждавший удобного предлога для нападения, срывается на меня: “Какое твое дело? Пусть спрашивает хотьдо вечера”.

Прошу у него прощения, но он еще больше распаляется. Становится ясно, что ответа на мучивший нас вопрос мы не получим. Все молчат.
Отец Геннадий готовится приобщить страдалицу Святых Христовых Тайн, а “домоправитель” облачает ее в схиму. Отец Геннадий причащает Матушку, я держу плат у ее подбородка, чтобы не проронить случайно ни одной капли Святой Крови. Вижу страдальческиеглаза подвижницы, которые совсем недавно излучали небесную голубизну, вижу потрескавшиеся, с запекшейся кровью, губы…
Приняв Святых Тайн, Матушка успокаивается, лицо ее просветляется. Предлагаю батюшке пособоровать ее, и он охотно соглашается. После соборования по очереди подходим к матушке Макарии. Падаю перед ней на колени, еле сдерживая слезы. Целую горящие огнем, вспухшие руки. Она обхватывает ими мою голову, целует мое лицо, лоб, голову.

“Прости, прости! — все внутри разрывается от ужасной боли и бессилия. — Прости, что не мог тебя сберечь, что не смог быть тебе до конца верен, и этимпредал тебя”.
Она все понимает без слов. Вновь целует меня. Целует и прощает.
К ней подходит один из приехавших. Спрашивает:
— Матушка, тебе плохо?..
— Не то слово, — слышит он тихо в ответ. — Мне очень, очень плохо.
На обратном пути заезжаем в Спасо-Бородинский монастырь, что на Бородинском поле. Несмотря на гнетущее впечатление от увиденного в доме матушки Макарии, у всех на душе радостно, празднично. Конечно же, это Матушка помолилась о нас.

Игуменья Серафима очень приветлива, угощает чаем, дарит на память по только что напечатанной книге об основательнице обители Маргарите Михайловне Тучковой, показывает монастырь и его храмы. Я пишу записочку и прошу сугубо помолиться о здравии тяжко-болящей схимонахини Макарии.
16 мая собираемся навестить матушку Макарию с Клавдией и ее мужем Григорием. Более двадцати лет ездит Клавдия к Матушке. Последний раз была у нее почти год назад.
Приезжала она к ней обычно на неделю и более, чтобы поухаживать за больной схимонахиней да побыть с ней рядом.
Несколько дней пробыла она тогда в доме Матушки, но ни на минутку их не оставили одних. Посылали то стирать, то полоскать, то еще что-либо делать… Только бы подальше была Клавдия от дома. На ночь же запирали дверь на засов, чтобы не вошла она в матушкину комнату, где спали и “хожалки”.

Клавдия слышала через дверь, как звала матушка Макария то одну из них, то другую, то самого “домоправителя”, но никто к ней так и не подошел. Она мучительно думает: “Что делать?” Наверное, тысячу раз позвала страдалица “хожалок”, но безрезультатно. Нервы у Клавдии не выдерживают, она стучит, что есть сил, в дверь. Подошедший “домоправитель” грубо спрашивает Матушку: “Чего тебе?” Клавдия мимо него проскакивает в дверь и подбегает к Матушке. Та просит горшочек, она уже не может терпеть, ведь она так долго терпела.
Утром, вся в слезах, Клавдия уезжает из дома схимонахини Макарии.
…Первым на крыльцо поднимается коренастый Григорий. “Пустишь в дом-то? — спрашивает он отворившего дверь “домоправителя”. Тот хорошо знает крутой нрав Григория, пускает нас в дом. Мы входим к Матушке. О, как она изменилась за эти две с лишним недели! Лицо пепельного цвета, нос и подбородок заострились. Следов от синяков уже нет, и руки ее, как всегда, удивительно белые. Только совсем мало в них силы.

— Матушка, должно быть, очень плохо себя чувствует. Так ведь она и до осени истает, — говорю я.
— Она еще нас с тобой переживет, — слышу в ответ леденящие душу слова “домоправителя”, — она знаешь как притворяется.
И сразу приходят на ум давно знакомые слова Евангелия: “Других спасал, а Себя Самого не можешь спасти. Уповал на Бога, пусть теперь избавит Его, если Он угоден Ему” /Мф. 27,42-43/. “И поругаются над Ним, и будут бить Его, и оплюют Его” /Мк 10,34/.
Год назад архимандрит Гермоген говорил: “Схимонахиня Макария уже выстроила свой храм, остался один крест”. Вот и крест этот, подумалось мне, уже воздвигнут.

Матушка лежит, не открывая глаз. Она молчит. Все слышит, но молчит. Она представляется мне распятой, как ее Спаситель, за которым следовала она всю жизнь. Ведь сказано: “И кто не берет креста своего и следует за Мною, тот не достоин Меня” /Мф. 10,38/. И еще учил Спаситель: “Молитесь за обижающих вас” /Лк. 6,28/. И как ни трудно это исполнять, она поступала по заповеди Христовой.

Я встаю перед ней на колени, пытаюсь с ней заговорить. Слыша знакомый голос, она обнимает мою голову, прижимает к своей груди и целует меня в лицо. Я тоже обнимаю матушку Макарию за худенькие плечики, глажу ее поверх одеяла. Остались одни косточки…
“Домоправитель” зовет всех к столу. Сижу как на иголках, пища не лезет в горло. Там за стеной милая, исхудавшая, исстрадавшаяся Матушка. Скорей бы доесть и снова к ней. У меня всего несколько минут, чтобы побыть вместе. Может быть, в последний раз-Клавдия открывает привезенную банку компота и с опаской, как бы не увидел “домоправитель”, поит страдалицу. Вылавливает из банки ягоды клубники и дает ей из ложечки в рот. Матушка с жадностью пьет еще и еще, словно не может напиться.

“Вам только бы напихать и уехать!” — гневно произносит вошедший “домоправитель”. Он берет со стола банку и отставляет ее подальше в сторону.
Мы стоим с Клавдией перед Матушкой и видим, как её посеревшее от страданий лицо просветляется. “Если же тело твое все светло и не имеет ни одной темной части, — вспоминаю, глядя на схимонахиню Макарию слова Христа Спасителя, — то будет светло все так, как бы светильник освещал тебя сиянием” /Лк. 11,36/.

На Духов день, 7 июня 1993 года, приезжали навестить схимонахиню Макарию три женщины. Одна из них, Валентина, привезла от настоятеля столичного Иоанно-Предтеченского храма отца Петра, много раз причащавшего подвижницу, большую девятичастную просфору. Из нее в начале Божественной Литургии, на проскомидии вынул священник девять частиц в честь всех девяти ликов святых.

Матушка берет ее в руки и тут же с жадностью начинает есть. Одна из приехавших спрашивает старицу: “Как мне жить?”. Но та словно не слышит вопроса. Она поспешно проглатывает один кусочек за другим. Сглодав своим беззубым ртом весь верх черствой просфоры, она лишь тогда отвечает на заданные вопросы.
— Я же ее кормил недавно, — будто оправдываясь, говорит приехавшим женщинам “домоправитель”.
11 июня вместе с отцом Геннадием и еще двумя спутниками вновь собираемся ехать к матушке Макарии. Нонеожиданно у батюшки разболелось сердце. Жаль, что в день рождения подвижницы и в день ее Ангела в святом крещении мы не смогли собраться у нее. Решили навестить схимонахиню Макарию в день преп. Тихона Медынского, Калужского, то есть 29 июня. Его имя многие годы носила она послушницей и монахиней.

Как позднее рассказывала одна из женщин, 11 июня она, приехав к Матушке, простояла в ожидании “домоправителя” с 11 часов утра до 5 вечера. Так что, если бы мы с отцом Геннадием приехали тогда в Тёмкино, нас ожидало то же самое. Этой женщине жаловалась страдалица: “Мне так молочка хочется, а мне никто не подает…”

IV

Работая над рукописью этой книги, я нередко засиживался далеко за полночь. Я понимал, что должен спешить, какое-то внутреннее чувство меня все торопило и торопило. Во время работы я предался воспоминаниям. В памяти, благодаря записям, так живо возникали давно прошедшие события. Я сожалел только об одном, что не умел тогда по-настоящему ценить каждую минуту пребывания в доме Матушки.
Я вздрогнул от внезапно резко и отрывисто зазвонившего телефона. “Междугородная… Тёмкино на линии”. У меня похолодело все внутри от предчувствия горестного известия. Иерей Николай сообщал, что великой печальницы земли Российской схимонахини Макарии не стало на земле. “Молитесь и поститесь, в этомспасение! — были последние ее слова. Душа ее отлетела ко Господу в 11 часов 30 минут ночи 18 июня 1993 года;

Узнав о смерти подвижницы, архимандрит Гермоген сказал: “Матушка Макария умерла на стыке двух великих недель: Недели Всех Святых и Недели Всех Святых, в земле Российской просиявших. Она вошла в сонм всех святых и причислится ко всем Русским святым”.
В глубоком, словно домовина, гробе, обитом снаружи черным штапелем, лежало тело схимонахини Макарии. Она словно прижалась к одному из его стенок. Облаченное во все черное (хотя Матушка наказывала надеть на нее специально сшитые для этого белый подрясник и апостольник), тело казалось совсем небольшим. Лицо до отпевания было открыто. Самые близкие ее духовные чада не захотели расставаться со своей любимой Матушкой и всю ночь молились у ее гроба. Читают псалтирь, служат заупокойные панихиды, а в 2 часа ночи, в день погребения, начинаются вечерня и утреня. Затем совершается Божественная Литургия. После нее еще трижды успеют отслужить панихиду у гроба подвижницы.

Чувствуется жар от свечей, дымятся клубы ладана. Вижу, как затуманивается, темнеет лик Матушки. Но вот отходит от гроба народ, и он вновь высветляется: то щечка чуть дрогнет, то словно подернется веко и приоткроется глаз. Такое впечатление, что схимонахиня Макария спит глубоким сном, но сном вечным.
Около 11 часов утра начинается долгое, по монашескому чину совершаемое, отпевание почившей подвижницы. Ее лицо, теперь уже навсегда, скрывает черный покров, и в этом мире его уже никто не увидит.

Служит игумен Лука с сослужащими ему иереями Владимиром и Николаем, поет церковный хор. Дом полон народа, люди толпятся в сенях, на дворе, на улице, у всех в руках зажженные свечи. Люди приехали из Москвы, Санкт-Петербурга, пришли из райцентра и из окрестных деревень.
Во втором часу дня отпевание заканчивается, гроб выносят во двор, через который шли к Матушке страждущие и недужные со всех концов страны. Двор не вмещает всех желающих с ней проститься.

На белых полотенцах поднимают гроб схимонахини Макарии и несут ее бездыханное тело уже к последнему пристанищу. У каждого из домов ставят табуретки, покрывают их полотенцем и на них приспускают гроб для прощания. Женщины горько плачут и причитают, ведь некому теперь утереть их слезы и утешить их души. Кто теперь возьмет на себя их скорби и болезни, а взамен дарует благодатную радость и надежду? Все они осиротели…
До кладбища идти полкилометра. Траурная процессия приближается к погосту, и ранее сверкавшее на небе солнце скрывается за набежавшими хмурыми тучками. В природе все затихает. Словно слезинками, падают на всех нас отдельные капли дождя.

На тело подвижницы крестообразно посыпают землю, изливают освященный елей, закрывают крышку гроба и медленно опускают в устланную ельником могилу. Летят пригоршни земли, и уже вскоре вырастает свежий могильный холм. На небе вновь появляется теперь уже ослепительное летнее солнце, оно кажется еще более ярким, чем прежде.
Схимонахиня Макария, или просто Матушка, как любовно называл ее народ, теперь будет встречать каждого, приходящего на этот сельский погост. Ее могилка — самая первая от входа. На ней — крест и черная гранитная плита, на которой славянским уставом начертано: “Схимонахиня Макария” и отмечен день окончания ее земного подвижнического пути — 18.06.1993. Тот самый день, когда ее душа отошла “в место селения дивна, даже до дому Божия” /Пс. 41,5/.

V

“Было это перед Рождеством Иоанна Предтечи (празднуется 7 июля), — рассказывала мне по телефону “хожалка” Галина. — Во сне слышу голос: “Это была личность, которой на земле нет и никогда не повторится”. И было это так отчетливо сказано, что слова звенели у меня в ушах, — продолжала она свой рассказ. — Думала, про кого бы это? Может быть, про Иоанна Предтечу? А на следующий день узнала про смерть матушки Макарии, поняла, что это о ней. Расстраивалась очень, скорбела, что она умерла и я не смогла проститься с ней. Как-то молилась, глядя на небо, с этими мыслями и вдруг вижу: Матушка, молодая и вся в свете, идет ко мне…”

Узнав о смерти Матушки, очень скорбела старая монахиня Мария. И вот как-то во сне ли, или в видении предстали перед ней райские обители, но нигде не видит она схимонахини. “А где здесь матушка Макария?” — с отчаянием спрашивает она и слышит в ответ: “Она очень занята, она ведь у нас старшая!”

VI

Высказывания матушки Макарии о будущем были то ответом на поставленные вопросы, то предостережением, имеющим цель оградить от беды или грядущих испытаний близких ей людей. Говоря о будущем, она ограничивалась часто короткими замечаниями, пояснениями и краткими характеристиками. Мы приводим некоторые из них. Все они были сгруппированы нами по смыслу, а в скобках отмечена дата, когда они были сказаны подвижницей.

О наступлении грозных Времен.

А теперь молодых нет, все старые подряд, скоро совсем накакого народа не будет (27.06.88). До 99 года ничего сейчас не должно быть, никакого бедствия (12.05.89). По Библии мы теперь — доживаем. Она называется “Совершаемая”. А когда кончится 99-й, тогда будем жить по “Истории” (02.07.87). Покамест Библия “Совершаемая” не кончилась, ничего не будет, а она до 99-го года! Ты до этого времени не помрешь, я помру, меня Бог приберет (27.12-87).

Нынче ладно, а на следующее лето — хуже. Я еще когда говорила: это не к добру такая темнота, какая-то проруха будет (28.06.89). Ничего хорошего не обещает Господь, ничего мы не получим, так и будем канать кое-как (17.12.89). Матерь Божия у нас (имеется в виду, в Российской земле. — Авт.) благодать сняла. А Спаситель послал апостолов Петра и Павла, и Иоанна Богослова у них (в других христианских странах. — Авт.) снимать благодать. Тут надо бы сильно молиться! (14.03.89) Теперь большого ничего не будет (07.07.89).

Деньги лучше не станут, только подешевле раза в два, а потом еще подешевеют (11. 02. 89).

Такое время наступает, сила отнимается колдунами. Будет еще хуже, не дай Бог дожить до того (05.10.88). Скоро пойдет человек нехороший, пойдет колесом. Ладно бы конец света, а тут — ломка построек и народа, все с грязью смешано, будете по колено в крови ходить (25.03.89).

Война, все будут в войне, палками станут воевать, бить друг друга, много людей перебьют. Палками когда будут бить, станут смеяться, а из ружья когда ударят — заплачут (04.03.92).

Мертвые как следует положены, а нам придется кувырком. Хоронить будет некому, так свалят в яму и закопают (28.05.89).

Видишь, как темно, колдунье затемнило. Я еще раньше говорила: скоро будет темно, станете носом торкаться (17.11.87). Зимой светило солнце, а нынче и летом не светит — запрещение читают колдуны на солнце (27.08.87). Волшебники помрачили небо, чтоб их дела не очень видны были, они любят темноту (05.10.87). Темные люди на землю черноту навели, лукавая сила усиливается. Скоро все люди будут это дело (колдовство. — Авт.) знать. Вокруг лукавого вся нечистая сила будет. Соберет их в кучу, и начнут. Плохая жизнь приходит (28.10.87). Теперь их время настает, хорошие времена кончаются (24.05.88). Они людей перепортят, а потом станут показывать друг на друга (27.03.87).

Теперь народ, в общем, нехороший. Начальство не будет клониться к народу, и будет полная разруха (11.07.88). Сейчас усердия у них к народу нет никакого, они того и хотят зло сделать: кто ворует, кто пьянствует, а детям-то каково (20.12.87).

Никак теперь нельзя на этажи (жить в многоэтажных домах. — Авт.). Теперь теснота, везде народ плохой, теперь своим умыслом нечистым они верующий народ теснят (25.03.89).

Страшней для нас китайцы. Китайцы злые очень, будут резать без пощады. Они половину земли возьмут, им ничего больше не надо. У них земли не хватает (27.06.88),

Когда победа тьмы совершится.

Колдуны теменью всю землю покроют, а без солнца ничего не вырастет. А этому никто значения не придает (18.02.88). Солнце в четыре часа чуть-чуть проглянет, и опять станет темно. Мы будем в темноте (27.08.87). И свет не дадут зажигать, станут говорить: надо экономить энергию (28.06.88).

Это начало, потом будет холод. Скоро Пасха — со снегом, и зима на Покров будет наступать. А трава лишь к Петрову дню. Солнце убавится вполовину (27.08.87). Лето станет плохое, а зима — больше. Снег будет лежать, и не сгонят его. А потом морозы незнамо какие будут (29.04.88).

Будет голод большой.

Матерь Божия сказала: “Ты, Матушка, почти дожила до казенных столов. Скоро будут казенные столы. Придешь — покормят, а вынести и куска хлеба не дадут”. Молодежь погонят в деревню. (15.09.87).

Скоро вы останетесь без хлеба (29.01.89). Скоро воды не будет, яблоков не будет, картах не будет (19.12.87). Голод большой, хлеба не станет — корочку пополам поделим (18.02.88).

Произойдет большое восстание. С этажей (из городов. — Авт.) народ станет разбегаться, в комнатах не будут сидеть. В комнатах сидеть нельзя, ничего не станет, даже хлеба (28.12.90). А если молиться Спасителю, Матери Божией и Илье Пророку, они не дадут умереть с голода, сохранят тех, кто веровал Богу и искренне молился (27.06.88).

Начнется неурожай, когда монахов станут ссылать (18.02.88).

И не помрешь. Господня будет воля, кто не записан помереть, тот будет мучится и помереть не помрет (21.06.88). Весь хороший народ помер, они все в раю, они не знали этой пустоты: Богу молились, им там будет хорошо (01.02.88).

Плохо, что мы дожили до конца света. Скоро будет конец света. Теперь немножко остается (11.12.88). Теперь сказала: (имеется в виду Матерь Божия. — Авт.) “Немножко осталось”. Теперь народ плохой, редко кто на небо пойдет. (04.04.88).

Грядет церковное нестроение.

Библия, что напечатают, неправильная. Они (по-видимому, фарисействующие иудеи. — Авт.) оттуда повыкинут что их касается, они не хотят укоризны (14.03.89).

Готовится изменение веры. Когда это произойдет, святые отступятся и не станут молиться за Россию. И тех, кто есть (из верных. — Авт.). Господь заберет к Себе. А епископы, которые это допустят, ни здесь, ни там (на том свете. — Авт.) Господа не увидят (03.08.88).

Скоро служба станет половинная, будет сокращена. (11.07.88). Сохранят службу только в больших монастырях, а в других местах сделают изменение (27.05.88). Я только одно говорю: горе священству приходит, рассыпятся поодиночке и будут жить (28.06.89). В церквях в красных платьях станут служить. Сейчас сатана лукавый будет всех брать (20.05.89).

Скоро колдуны все просфоры перепортят и не на чем станет служить (литургию. — Авт.). А причаститься можно будет раз в год. Матерь Божия своим людям скажет, где и когда причащаться. Надо только слушать! (28.06.89)

Надеждо моя Богородице.

Когда в четыре часа дня станет темно, как ночью, тогда Матерь Божия и придет. Она обойдет вокруг земли, будет во всей Своей славе и придет в Россию налаживать веру. Матерь Божия придет — все поравняет, не по-ихнему (власть имущих или колдунов. — Авт.), а по-Своему, как повелит Спаситель. Время придет такое, что каждый будет думать, не что поел, а сколько в этот день помолился. Веру Она восстановит на короткое время (11.07.86).

Близко время гонений.

Такую путаницу сделают, и душу не спасешь (01.90). Кто будет входить в церкви, станут записывать (18.02.88). За то, что Богу молишься, за то и погонят (20.05.89). Нужно молиться, чтобы никто не знал, молитесь тихонько! Начнут преследовать, забирать (15.05.87). Сначала отберут книги, а потом иконы. Иконы будут отобраны (07.01.88). Они будут мучать: “Нам не нужны верующие” (14.07.88).

Дальше — хуже: церкви закроют, службы не станет, служить будут кое-где. Оставят где подальше, чтобы ни поехать, ни пройти. И по городам, где сочтут, что они не мешают (07.01.88).

Церкви эти, которые строятся и ремонтируются, пойдут на другие предприятия, не станет пользы никому. Регистрация будет хитро: они останутся называться церкви, а там будет не поймешь что, свое производство, найдут что делать (11.07.88).

Кто Божий, тот антихриста не увидит (07.01.88). Многим будет открыто, куда поехать, куда пойти. Господь своих знает как спрятать, никто не найдет (17.11.87).

Блаженны соблюдающие заповеди Божий.

По Библии мы теперь доживаем, она называется “Совершаемая” (02.07.87). Скоро все будет рядом: и земля рядом, и небо рядом, всего будет много, такой Хозяин (по-видимому, Спаситель. —Авт.) будет (08.06.90). Сказала (Матерь Божия. — Авт.): “Немножко осталось, сойдет на землю со Спасителем, все освятят, и на земле настанет как рай (04.04.88)”.

ПИСЬМА И ВОСПОМИНАНИЯ О СХИМОНАХИНЕ МАКАРИИ

Воспоминания иерея Владимира Шевелина (Смоленская область)

Будучи учащимся Смоленской семинарии, я неоднократно обращался к схимонахине Макарии за духовными и житейскими советами, которые в ее устах всегда были выражением воли Божией.
Однажды был исцелен подвижницей от тяжелого недуга, весьма затруднявшего учение в семинарии. По поводу моего недуга проявлял беспокойство ректор семинарии о. Виктор Савик. Исцеление произошло в несколько дней после того, как матушка Макария пообещала помолиться обо мне.

Неоднократно при посещении старицы я был свидетелем ее прозорливости. Матушка обличала меня в грехах, как будто видела все содеянное мною своими глазами. Как-то матушка Макария в конце нашей беседы спросила меня:
— Как твои детки?
— Какие, Матушка? Может быть, сироткииз интерната, которых я крестил?
— Да, — утвердительно говорит она.
— В пионерском лагере, наверное, — отвечаю ей.
— Ребенок твой голодный, — говорит она с горестью.

Я понял, что мне необходимо накормить какого-то ребенка. Приехав в интернат, спросил, где находятся мои духовные чада. Узнал, что младшая из них, восьмилетняя Лена, попала в больницу с переломом ключицы. Я поехал к ней. При встрече она сказала мне, что хочет хоть что-нибудь поесть. В больнице кормили одной манной кашей, да и той давали совсем немного.
Я часто видел, что своим духовным взором матушка Макария заранее узнавала о своих посетителях. Она беспокоилась о тех, кто стоял на холоде в ожидании своей очереди. Подсказывала “хожалкам” местонахождение какой-нибудь потерянной ими вещи, которой они не могли найти.

Неоднократно я был свидетелем исцелений через освященные схимонахиней Макарией воду и масло, которые я привозил недужным. Мою тещу, Трубицыну Марию Федоровну, Матушка исцелила от рака печени. Жена моя, фельдшер, рассказала, что медработникам пришлось уничтожить историю болезни из опасения обвинения их в некомпетентности.
Учительница Гагаринской школы-интерната Анна Павловна рассказывала мне, как матушка Макария исцелила ее от рождения глухую дочку. Исцелила и больную полиартритом ее дальнюю родственницу, которая к моменту обращения к старице уже не могла самостоятельно передвигаться.

При этих исцелениях также проявлялась ее удивительная прозорливость. Так, когда отец глухой девочки вошел с ребенком в дом Матушки, то прямо с порога услышал ее замечание: “Ну вот, ребенка привезли, а мамаша думает, что я не помогу, в машине осталась сидеть, даже в домзайти не захотела”.
Родственница же Анны Павловны, сама по себе добрая, но вспыльчивая, на предложение поехать к матушке Макарии в период обострения болезни, ответила не совсем прилично. Но нужда все же заставила ее через несколько дней поехать к старице, и она обратилась к ней с просьбой: “Матушка Макария, вылечи мои ножки”. В ответ она услышала от Матушки, чтоб та принесла со святого источника в ведре воды.

— Матушка, да я же безногая, — взмолилась она, — как ты меня посылаешь?
— А как ты меня позавчера посылала?..Ну теперь иди!
“Вышла из дома — ползу ползком, а пришла в дом в полном здравии по молитвам Матушки”, — рассказывала она после.

Блаженная старица заботилась о спасении не только глубоко верующих людей, но и весьма далеких от Церкви. Она явственно видела, каков духовный уровень того или иного человека, и давала, в меру его разумения, советы о спасении его души. Готовых на духовные подвиги благословляла брать серьезное молитвенное правило по четкам или по “Каноннику”, читать и изучать священное писание. Новообращенных же, без подготовки, не благословляла читать святое Евангелие во избежание ложного толкования истин Божественного откровения горделивым человеческим умом.

Есть люди, лично не знавшие схимонахиню Макарию, которые утверждают, будто некоторые современные старцы-духовники относятся к ней негативно. По этому вопросу я лично имел беседы с общепризнанными в России старцами: с архимандритом Кириллом и с игуменом Космой из Троице-Сергиевой лавры, со схиигуменом Илием из Оптиной пустыни, с протоиереем Николаем с острова Залит, с архимандритом Агафангелом и монахиней Варварой из Старой Русы. Все они одобрительно отзывались о матушке Макарии Темкинской-Смоленекой. С их слов я понял, что блаженная схимонахиня Макария будет канонизирована во время, определенное Господом. И что “добиваться ее канонизации — дело богоугодное”, как сказал старец о. Николай (Гурьянов).

Воспоминания Л. В. Ореховой (город Москва)

К схимонахине матушке Макарии я приехала теплым летним днем семьдесят девятого или восьмидесятого года, точно не помню, во второй половине дня с подругой, которая жила недалеко от Гагарина. Узнав из моего письма, что я болею, она позвала меня приехать к ней в гости, чтобы съездить нам вместе к “бабушке”, которая лечит и живет недалеко. До переезда в Москву я сама жила недалеко от Гагарина, но о Матушке ничего не слышала.

В ту пору я болела, сохла на глазах. Не раз до этого я обращалась к врачам, которые находили у меня все новые болезни, обращалась и к “бабушкам”, но никто мне помочь не мог. В мои двадцать пять лет из красивой девушки я превратилась в худую истощенную женщину, которую уже ничего не радовало в жизни: ни хорошая работа, ни семья.
К Матушке поехали мы на машине с отцом подруги. В то время в храм я не ходила, не понимала я и к кому мы приехали. Войдя в прихожую, я выложила московские гостинцы “хожалкам”, которые встретили нас недружелюбно. Подруга сказала: “Ты больнее меня — иди первая”.

В комнате Матушки было очень уютно и как-то не по-земному: тишина, покой, перед иконами горели лампады. Кроватка Матушки вся белая, с подзором, рядом стул обтянут белым.
Матушка в кровати полусидела с опущенной головой, будто дремала. Вдруг я услышала: “Хорошо, что приехала”. “Хожалка” указала мне на стул, куда можно было сесть. Сев, я сказала Матушке, что гостинцы я оставила в прихожей и дала ей три рубля, которые она стала странно рассматривать на свет, сжимала руками. Мне подумалось, что я мало дала денег Матушке, оставив на обратную дорогу десять рублей.

Матушка подняла голову и посмотрела на меня, сказала: “Душа у тебя нараспашку. Ты простая и нежадная”. Мне вдруг стало не по себе, когда я увидела небесно-голубые, неземные, смотрящие куда-то вдаль ее глаза, — я совсем растерялась. Сколько ездила по “бабушкам”, а такой одежды монашеской на них не было, и неземного ласково-строгого взгляда у них не видела.
Совсем растерявшись, я все забыла. На вопрос Матушки, зачем я приехала, сказала, что нет детей, болею, да и мать болеет около двадцати лет, врачи сделали операцию и все одно ничего не находят, говорят: нервы.

Матушка все качала головой, приговаривая: “Ох-ох-ох, загубили подруги, все отняли — острый ум. И особенно близкая…”
Я забыла, что меня ждут, что торопят “хожалки”. Растерялась еще и от того, что так толком и не сказала Матушке, зачем я-то сама к ней приехала. Теперь Матушка говорила мне о матери: “Такую женщину, рукодельницу загубили”. Матушка качала головой, все приговаривая: “Ох-ох, загубили так-то женщину…” А потом сказала, помолчав: “Сама уйдет, чтобы спасти детей”. Я сразу ничего не поняла, сидела с какой-то туманной головой.
Матушка говорила тихо, губы ее были засохшие от жажды, говорила и смотрела все время на данные мной три рубля — то сжимала их, то как бы рассматривала на свет.

Вдруг Матушка спросила меня: “Где пила вино красное с песочком, чуть оставила, не допила — хорошо”. До сих пор я знала, где была в гостях и действительно пила красное вино, но вот, как нарочно, все забыла. “Нигде”, — говорю Матушке. “Вспомнишь в поезде, и тогда выйдет песочек”.
Я встала со стула и опустилась на колени перед Матушкой, а она мне тихо и говорит: “Выйдешь замуж два раза”. Я отвечаю: “Матушка, у меня хороший муж”. Но Матушка повторяет: “Выйдешь замуж за выпивоху, на одной ниточке будет висеть. Поможешь ему, и где силы возьмутся”. Я опять твержу: “Матушка, я боюсь пьяниц, мой отец выпивал, я в детстве страху натерпелась”.

Строго смотрит на меня Матушка и вновь как бы рассматривает бывшие у нее в руках три рубля. Затем начинает плакать, сжимая кулачки: “Какая твоя судьбинушка, как тяжело тебе будет, всех понесешь на своих плечах… У мужа душа добрая будет, но такой он тепа-растепа, ему надо помочь. Поможешь, но не скоро, ох не скоро получишь награду”.
Матушка говорила и содрогалась от слез. “Жизнь у вас с мужем будет очень тяжелая, никто не будет понимать, все наоборот будет. Подруги отберут ум совсем… До конца дней своих ты будешь карабкаться, но всем будет казаться иначе.

Будешь сильно страдать, и ото всех все будет скрыто, но мужа надо сберечь”.При этих словах Матушка как бы посмотрела внутрь себя, улыбнулась какой-то неземной улыбкой, раз за все время, пока я была у нее. А дальше говорила, будто шептала, почти бессильно падая, слезно содрогаясь, говоря о моей будущей жизни, и все приговаривала: “Ох-ох-ох, какая у тебя судьбинушка, за весь род свой страдать будешь. Это выпало все на тебя. …Родится в вашем роде еще мальчик или девочка, на них тоже выпала такая судьбинушка!..”

“Хожалки” без конца меня подгоняли: “Уходи от Матушки”, — даже оттащить пытались от ее постели. Я же просила Матушку: “Спасите меня!”
Лицо у Матушки потеплело, она же, еле сидя, все приговаривала: “Ох-ох-ох…”
“Хожалка” наконец оттащила меня от матушкиной постели, и я оказалась у порога, все взывая к Матушке:

“Спасите меня…”
“Ищи (и она назвала имя моего будущего духовника), всю жизнь ищи. Будешь терять его, все равно ищи, и он поможет. Как будет трудно ему…” — говорила Матушка, вся содрогаясь от слез и прижимая свои кулачки к щекам, — ох, как будет ему трудно. Но так надо — ищи всю жизнь. От подруг ты будешь страдать до конца за свою доверчивость и открытость. Сейчас ты не веришь всему тому, что я говорю, — продолжала она, — вспомнишь потом. Три дня дома ничего никому не давай”.

Я спросила: “Матушка, можно к Вам еще приехать?” Матушка смотрела куда-то вдаль, говоря: “Приедешь когда-нибудь, но не скоро”.
В прихожей “хожалки” дали мне трехлитровую банку воды и объяснили, как следует ее пить и умывать ей лицо.

Приехав домой, я все стала делать так, как меня наставляла Матушка, и песочек вышел из меня. Тут же, вдруг раздался звонок моей близкой подруги, и я ей все рассказала о поездке к Матушке. А вскоре после этого очень стала болеть: не поняла я тогда слов Матушки и не береглась. И все-все, что сказала мне тогда матушка Макария, сбылось.
Подруге, с которой мы ездили тогда к Матушке, было сказано приехать еще раз.

У нее не было детей, и матушка Макария вылечила ее — в 1985 году у нее уже было трое.
Спасибо тебе. Матушка, что ты вымолила меня, но я отнеслась нерадиво к твоим словам. Священник, о котором сказала мне тогда Матушка, посоветовал трижды съездить на твою могилку, но я была там лишь один раз вместе с мужем и из-за болезни не могу попасть туда еще. И только в стихах могу выразить свои чувства…

Домик, с террасой голубой, у дороги
Покоем неземным зовет к себе.
Я стою у кровати твоей, у порога,
Не зная, что ты уже молишься обо мне.
Ты вырвала из ада погибающую душу.
Молясь ко Господу и Матери Божией обо мне.
Я, грешница, стою у порога не слыша,
Не зная, что я приехала к печальнице
На Российской земле.
Матушка! ты за всех молилась, страдая,
Весь мир был на плечах твоих.
Ты любила весь мир и была разная
Для всех: усопших и живых.
Земное спасибо тебе, матушка Макария,
За двадцать лет жизни на этой земле,
Открой мне дорогу к тебе, взываю,
— На могилку хочу приехать к тебе.
Боль души, чем ее потушишь,
Разве таблеткой… Какой?
Нет, таблеткой ее не потушишь
А только молитвой твоей неземной.
Нет благих дел у меня для спасения,
Чем оправдаться Перед Господом — Судией,
Прошу я опять твоих молитв для спасения,
Как двадцать лет назад,
у кроватки родной.

Рассказ С.П. Журавлева (Смоленская область)

Некоторое время спустя после смерти явилась мне Матушка Макария. Я находился на террасе дома. Она явилась в своем обычном монашеском одеянии, стоя на ножках, и сказала: “Будешь пить вино — в рай не попадешь”. Сказала и исчезла. А я и выпивал-то не часто и помалу, а тут совсем перестал.

Воспоминания Л.Е. Тейман (город Вязьма)

Когда я первый раз приехала к Матушке, у меня была сильно нарушена нервная система. Не зная о том, что я порченая, я думала, что такая нервная я от того, что муж у меня пил.
Однажды я приехала к Матушке, а она задает мне вопрос: “А ты ничего не знаешь?” Я ответила: “Нет, Матушка, ничего не знаю”. “А скоро война начнется”, — сказала она мне. Я подумала, что действительно будет война, но оказалось, что предупреждала меня Матушка о том, что дьявол поднимет на меня страшную войну.

Три месяца спустя дьявол бросил меня по лестнице со второго этажа, а также не раз бросал меня под машину. Все это было еще ничего по сравнению с тем, когда он начинал мучить мою душу. Этого нельзя передать словами, но с Божьей помощью и по молитвам Матушки все это я смогла стерпеть. Когда же он стал угрожать, что сведет меня с ума, на меня очень подействовало, и я боялась, чтобы не случилось этого.
Я поехала к Матушке и рассказала ей об этом. Матушка твердо ответила: “Ничего не будет, не волнуйся”. Не знаю, сколько прошло времени, но я очень ослабла здоровьем, казалось, вот-вот наступит смерть.

Я собралась к Матушке, а про себя подумала: “Хотя б ты, Матушка, мне сказала, умру я или нет”. Когда я зашла к ней, она мне сразу же: “Помирать еще рано, еще жить надо”.
Перед уходом на пенсию на меня стали нападать сослуживцы, обзывая меня лодырем. Расстроенная, я поехала к Матушке. Только я села на стул, а она мне сразу:
“Хорошая женщина, и труженица, и все у нее по порядку, а колдуны все здоровье отняли у нее, вся больная”.

Перед оформлением пенсии мне и моей напарнице начальник увеличил проценты. Когда документы были отправлены в Смоленск, люди от зависти добились вызова ревизора из Смоленска, дескать, проценты нам установили незаконно. Я сильно расстроилась и решила поехать к Матушке и просить ее, чтобы она помолилась за меня. Но по дороге я передумала и решила Матушку этой просьбой не беспокоить.

Когда мне уже налили водичку и масло, я стала давать Матушке деньги. Матушка взяла их и тут же стала отдавать обратно, сказав: “Возьми деньги!” Я не хотела их брать, но Матушка снова повторила: “Возьми деньги!” Когда же я стала брать, Матушка крепко держала их в своей руке и потянула обратно. И так повторялось трижды. На третий раз Матушка выпустила деньги из своей руки и отдала их мне.
Через три дня я вышла на работу и мне позвонили из отдела кадров, сказав, что поступило начисление пенсии: дали ровно столько, сколько было начислено первоначально. И тогда только я поняла, что Матушка как бы на деле показала мне в тот день, что получу я в конце то концов столько, сколько было начислено.

На даче я поспорила с соседями. Они написали, что у меня лишние сотки земли. У меня отрезали одну сотку, и я выразила им на это свое неудовольствие. А когда приехала к Матушке, она мне и говорит: “Укорять и досаждать — тяжкий грех, так и будешь с бесстыжими глазами перед Богом стоять”. Был Рождественский пост. Дети поели молочный суп и немного оставили, а я его доела. Приезжаю к Матушке, “хожалка” ей: “Матушка, к тебе женщина приехала”. А она, в ответ говорит: “А что толку, скоромного налопаются и едут сюда”.

Прошло порядочно времени, и как-то, уходя на работу, я несколько раз не приготовила в среду и пятницу постной пищи, а сходила в столовую. И так после скоромного приехала я к Матушке, а она говорит: “Это пока мы живы, нас никто не трогает. А как умрем, ох как будут по пяткам бить за нарушение поста в среду и пятницу”.
Когда Горбачев пришел к власти, не помню, сколько прошло времени, как почувствовалось, какие начинаются перемены. Я приехала к Матушке и попросила ее помолиться за меня ко Господу и Божией Матери. Матушка, как всегда, сказала: “Ладно, ладно, помолюсь. Матерь Божия сильно расстроена за Россию”. Я поняла, что скоро начнутся большие перемены в нашей стране.

Года за два до матушкиной смерти утром я стояла на домашней молитве. В то время я читала по семь раз Символ веры. В этот день я или спешила куда-то, или просто поленилась. И так, заканчивая пятый раз читать “Верую”, вдруг ясно услышала рядом с собой мягкий голос Матушки: “А ты еще почитай”. И с легкостью я прочитала еще две молитвы.

Когда моя дочь первый раз поехала к матушке Макарии, она очень волновалась и боялась даже заходить в ее дом. А когда все же вошла, Матушка ей и говорит:
“Боюся, ой как боюся” — и указала на стульчик, чтобы она села. (Уже на могиле Матушки моя дочь получила два исцеления. Один раз летом 1995 года, и другой раз Рождественским постом того же года.)

Был у меня еще при жизни Матушки неразрешимый вопрос: родился у младшей дочки мальчик. Врачи нашли у него сразу несколько тяжелых болезней. Мы с дочерью привезли ребенка из Красноярска в Минск, пригласили на дом врача, он выписал ему столько лекарств, что и взрослому организму со всем этим не справиться, не то что трехнедельному младенцу. Поехали тогда к Матушке. Она сказала: “Ни одной таблетки не давать — угробите ребенка. Никакой болезни у него нет!” И ребенок вскоре по матушкиным молитвам поправился.

Из письма А.М. Макарова (посёлок Владимирский Тупик, Смоленская область)

Во время посещения матушки Макарии, я обращался к ней с просьбой исцелить имеющиеся у меня душевные и телесные недуги. И я получал от матушки Макарии исцеления. А также в настоящее время, когда матушки Макарии уже нет на земле, она мне всегда помогает. При посещении ее могилки пользуюсь из родника водичкой, которую Матушка давала при жизни, и я получаю исцеление. Ранее читал и писал только в очках. В настоящее время по святой молитве матушки Макарии я читаю без очков.

Из писем Л.А. Бортник (город Санкт-Петербург)

Перед смертью матушка Макария приш ла во сне к своей духовной дочери Марии, которая так любила схимонахиню. Матушка вылечила Марию от страшного недуга, вылечила ее внука, много раз спасала своей молитвой сына Марии.
…Вернувшись домой после похорон Матушки, я сильно простыла и заболела бронхитом. С сильным кашлем поехала вместе с Марией к Матушке на двадцать дней. Убрали могилку еловыми ветками, посадили двенадцать роз, сделали по двенадцать поклонов: “Со святыми упокой. Господи, душу рабы Твоея схимонахини Макарии”, — пели мы. Когда возвращались домой, Мария спрашивает: “А где же твой сильный кашель?..” По молитве схимонахини Макарии Господь исцелил меня, грешную.

…Последний раз я была на могилке в декабре. Каждая такая поездка — это еще одна ступенечка к Богу. Поезд приходит ночью. Подходим к деревне в четвертом часу и слышим пение петухов — значит, наступает утро. Идем к матушке Макарии на кладбище. Калитка открыта, от снега все вокруг светло. В эти часы, когда никто не мешает, особенно хорошо поговорить с родненькой страдалицей нашей. Она все слышит, все поймет и поможет…

Из письма С. В. Леонова (Смоленская область)

Однажды матушка Макария сказала мне: “Смотри, не рассказывай никому о том, сколько ты получил от меня исцеления и молитвенной помощи”. Я подумал и пришел к такому выводу, что кто рассказывает о себе, тот хвалится, а это не хорошо. И я лучше расскажу о матушкиной помощи другим знакомым мне людям.

Живет около меня сосед Ревин Борис Христофорович. Грамотный, окончил институт, все время работал в начальниках. Тихий, спокойный, незлобивый, рассудительный человек. И напала на него болезнь: голова покрылась язвами. Объездил он множество врачей, намучали они его, а пользы нет.
Узнал я о его болезни и предложил обратиться к матушке Макарии. Хотя он и не верил в свое исцеление, но поехал. И побыл-то он у Матушки всего один раз, а голова стала чистой. И по сей день вспоминает он Матушку добрым словом.

Савельева Нюра ушибла руку, и она стала так болеть, что Нюра не могла этой рукой ничего делать, а в доме хозяйство большое. Ходила она к врачам, но те не могли ее вылечить. И поехала к матушке Макарии. Как только на порог, так с криком, да со слезами горькими и причитаниями: “Ох, Матушка ты моя дорогая, помоги ты моему горю, исцели ты мою рученьку, пожалуйста”.

А Матушка ее уговаривает: “Да не плачь ты, не плачь, с твоей рукой будет все в порядке!” И исцелила руку, так что она и по сей день трудится при своем хозяйстве.
Лена находилась у Матушки на послушании и работала по ведению хозяйства. У Лены была болезнь геморрой. И когда Лена обратилась за помощью к матушке Макарии, та сказала ей: “Выпей стакан холодной воды”. Лена сразу выпила стакан холодной воды и от болезни освободилась.

Брат мой по плоти Александр Васильевич, сильно пил водку. Я упрашивал его, чтобы он поехал к Матушке и попросил ее помощи, чтобы избавила она его от пьянки, но лукавый дух не пускал его, и он не хотел ехать.
Тогда я стал просить матушку Макарию, чтобы она помогла ему, но она молчала. Я стал просить ее со слезами, тогда она дала водички ему и сказала, чтобы он пил ее. Когда эта водичка кончилась, я сказал ему: “Поедем к матушке Макарии за помощью”, — и он сразу согласился и поехал. И когда сам попросил у нее помощи, то получил свободу от пьянки. И по сей день в рот не берёт никакого спиртного.

А с моим братом Сергеем Васильевичем, который в Санкт-Петербурге, было так. Мы знали, что он пьет водку, но не запоем, а по случаю, но выпьет на грош, а дури на рубль. Хозяйка его сильно переживала и просила, чтобы как-то ему помочь. Я стал его уговаривать, чтобы он обратился к матушке Макарии и уговорил его. Он поехал со мной в дорогу, но все твердил, что сам хозяин над собой: может пить, а может не пить.

Приехали мы к Матушке, я ему говорю: “Подходи да на колени встань и проси”. Но он подошел, сел на табуретку и стал говорить о своей нужде. А она ему: “А зачем тебе помощь, ведь ты сам хозяин: хочешь — пьешь, хочешь — не пьешь”. Он и рад, говорит: “Да, Матушка”. — “А зачем ты тогда приехал, иди”. И по сей день он пьет, а ведь мог бы получить исцеление по молитвам Матушки, да только гордость помешала.

Есть у меня третий брат, Иван Васильевич. В детстве он болел корью, и зрение его стало плохое. Вторая болезнь пришла, когда он был уже взрослым. Что-то стало болеть у него в груди, и так его сильно мучила эта болезнь, что он временами от боли падал и терял сознание.
Однажды надо было помочь Матушке — выкопать картошку на ее огороде. Я собрал своих родных, взял и его с собой. Сначала он чувствовал себя нормально, но после тяжелой работы на огороде болезнь начала его мучить. Спать нам постелили на полу рядом с кроваткой Матушки, и мы легли отдыхать. Приступ болезни у Ивана стал таким сильным, что он стал кричать.

Я подошел к Матушке и стал просить ее смиловаться над Иваном. Иван, преодолевая боль, взмолился: “Матушка Макария, помоги мне!” — “Ладно, помогу”, — ответила она и тут же стала молиться. Иван утих и заснул. А Матушка и говорит мне: “Вот теперь он не будет так болеть, и жизнь Господь ему продлил. Теперь он поживет!” Как Матушка сказала, так и есть: Иван получил исцеление и живет по сей день.

А у Ивановой жены Татьяны болели ноги в ступнях. Многих она врачей прошла, все средства испробовала, однако ноги так и не вылечила, и не могла быть помощницей Ивану в домашнем хозяйстве. И вот однажды боль в ногах у Татьяны поутихла, и она смогла приехать вместе с Иваном к матушке Макарии. И стали они оба просить у нее помощи. Матушка и говорит: “Врачи не могут, а Бог все вылечит!” Так и случилось — ноги у Татьяны поправились.
Через чудеса, которые творила матушка Макария, многие обращались к Богу, обретали веру и становились на истинный путь.

Из письма Е.С. Тимошенко (город Калуга)

Сразу после смерти Матушка со мной во сне очень много разговаривала, но когда просыпалась, то все забывала. А два раза она мне сказала очень ясно.
В храме святителя Николая работала псаломщица. И вот одна женщина сказала, что ей отказали в пенсии. Я очень расстроилась, думаю: “Как же человек будет жить?” Набрала ей хлеба, молочка, яичек, селедочку и отдала.

Как-то я пришла домой, прилегла и вдруг сзади меня голос ясно услышала: “Пенсию ей принесли четырнадцать тысяч рублей”. Так и оказалось на самом деле. А то ведь я все думала, как ей еще помогать.
Как-то Матушка мне сказала: “Раздай все свое имение, а то тебя обворуют. И ты не горюй, пока у тебя ничего не будет, я тебя к себе возьму”. Она сказала: “У тебя поломают замки, а если ты поставишь еще, все равно сломают”. И уже начинается нападение вражие, ну что Господь даст.

Воспоминания Н.И. Уколовой (посёлок Новодугино Смоленской области)

Заболела я, когда мне было тридцать девять лет. Сначала я лежала в больнице в Новодугино, потом меня направили в Вязьму, а там положили в хирургическое отделение. Есть я почти совсем не ела, даже молока не хотела пить. Похудела на десять килограммов, врачи решили, что рак, и я сама так же думала.

Пришел ко мне старый хирург и начал расспрашивать, когда меня рвет и как. После разговора он сказал, что хирургии в моей болезни делать нечего, надо меня выписывать. Я плакала, просила: “Режьте, только чтоб легче было”, — а он говорит: “Резать нечего, выписывайтесь”.
Потом я поехала в Москву, в больницу. Там по 6 таблеток сразу пила, в день 18 штук, по 24 укола делали, по пол-литра чего-то заливали в вену. Пролежала я так три недели, вроде чуть легче стало, и меня выписали.

Я доехала до сестры — и мне опять плохо. Мы позвонили в больницу, и меня опять положили на три недели. Собрали консилиум профессоров, чтобы выяснить, что же со мной. Никто точно не мог сказать, все удивлялись: по моей болезни не должно быть такое состояние, в каком находилась я. Опять пролечили меня три недели и выписали.
Потом подсказали мне обратиться к бабкам. Они что-то почитают, и мне сразу становилось легче, и поем даже. А назавтра становилось как и прежде.

И вот дали мне адрес матушки Макарии. Я поехала к ней за советом: что мне делать, умирать или кого искать лечиться. Приехала к Матушке, а она мне: “Всех колдунов объездила?” Я спрашиваю: “Что мне делать, опять ложиться в больницу или умирать дома?” Матушка и говорит: “В больнице тебе делать нечего, ни один врач порчу не вылечит. Если Бог тебе не поможет, то никто не поможет. Я буду просить Бога, а ты молись, чаще причащайся, постись и ко мне еще приезжай”. Вот так я стала ездить к Матушке.

Сначала она давала водичку пить четыре раза в день и растираться маслицем через день. Я чувствовала, что как только разотрусь, мне и легче. Поехала к Матушке спросить, нельзя ли растираться маслицем каждый день. Она сказала, что нельзя.
Мне становилось легче и легче, и однажды Матушка сказала: “Все пройдет”. И, действительно, все прошло!
Она и экзему мне вылечила на руке. Много разных вопросов я спрашивала у Матушки, а она наставляла. А однажды я у нее встретила мужчину из Вязьмы. Он мне сказал: “Был я первый пьяница, валялся под забором. И вот решил обратиться к матушке Макарии. Теперь я не пью и не хочу вина. Матушка меня вылечила!”

Рассказ Е.А. Дорошаевой (город Москва)

Много лет болела я хроническим бронхитом. А начиная с 1995 года кашель меня просто замучал.
17 июля 1997 года прихожане нашей церкви, во главе с настоятелем о. Олегом, поехали в Тёмкино. Несмотря на свою болезнь, собралась и я.
Погода стояла холодная и дождливая. Ночевать всех нас положили на сеновале, а у меня был сильный жар.

На могиле Матушки я просила исцелить меня. Наутро все стали обливаться водой из святого источника. Трижды окатилась ледяной водой и я.
Некоторое время спустя архидиакон Иосиф вдруг говорит мне: “Лиза, вы совсем не кашляете”. И верно, кашель и жар пропали. Матушка Макария исцелила меня от моей застарелой болезни.

Спустя несколько дней мой муж, Юрий Сергеевич, приехал с Кипра. Там он сильно ожег ноги, такие струпья были, что страшно смотреть. Я смазала его раны привезенной из матушкиного, источника водой, освященной на ее могилке. И вскоре кожа на ногах у мужа стала как у новорожденного ребенка.

Рассказ О.А. Ивановой (город Москва)

У моей дочери Валерии в двенадцать лет на руке вдруг появилась короста от плеча до локтя. Врачи ничем не могли помочь. Мне дали освященное матушкой Мака-рией масло, я стала им растирать дочку, и дней через десять болячки опали, кожица на руке стала нежной и светлой.

Воспоминания Надежды Титовой (город Москва)

К матушке Макарии первый раз поехала году в 1973-1975. Поезд пришел в Тёмкино ночью, пошла в гостиницу. Дежурная спрашивает: “На какое предприятие вы приехали?” Я говорю, что приехала к матушке Макарии, а дежурная говорит: “Наша гостиница держится на одних приезжих к матушке Макарии”.

Дежурная потом мне рассказала, что лежала в больнице вместе с матушкой Макарией, немножко ухаживала за ней, но не верила тому, что о матушке Макарии рассказывали. А когда выписывалась, Матушка ей сказала: “Вот ты не веришь мне, а когда-нибудь все равно придешь ко мне”. Прошло десять лет, у ее сына вдруг отнялись ноги; ему тридцать лет, а он ходить не может. Лечили его и в Москве, и местные врачи — ничего не помогало. Взяли такси и повезли его к матушке Макарии. Матушка Макария как увидела и говорит: “Я же говорила, что ты придешь ко мне”. Выслушала, дала маслица, водички. Через некоторое время сын выздоровел.

Утром я сажусь на попутный автобус, а местные женщины скоро заговаривают, и первый вопрос: “Вы, наверное, к матушке Макарии?” У меня сильно ступни болели, не могла на них наступать, больше в резиновых сапогах ходила, чем в туфлях, и нервы были никуда. От автобуса до дома матушки Макарии десять домов надо пройти, на ступни наступаю, как на гвозди. Пришла к дому — у калитки еще пять человек ждут своей очереди. Говорят, по субботам и воскресеньям всегда так, потому что отовсюду приезжают. Подошла моя очередь, худощавая женщина лет пятидесяти пяти впускает меня в дом, просит говорить с Матушкой коротко и только о главном. Матушка Макария тогда еще сидела, одета была в подрясник, а на голове ослепительно белый, накрахмаленный апостольник.

Я сказала, что у меня болят ноги и нервы, потом спросила, как Матушка себя чувствует. Матушка пожаловалась, что чувствует себя плохо. Во время нашего разговора я выкладывала то, что для нее привезла из гостинцев, похоже ее это не интересовало. Потом мне принесли маслице и водичку, матушка Макария сказала, как ими пользоваться. Я поблагодарила Матушку и стала уходить. Уходя, я почувствовала, что еще приеду к матушке Макарии. Когда женщина провожала меня из дома, на пороге сидела кошка и просто не выпускала меня, женщине пришлось ногой отталкивать кошку. А когда прошла половину пути до проезжей дороги, на меня напал петух, он не пускал меня, пришлось взять прут и отбиваться. Прошла еще немного и вспомнила, что не отдала деньги, которые приготовила. Пришлось возвращаться. А женщина говорит: “Вот почему тебя кошка не выпускала, а деньги иди сама отдай Матушке”.

Когда дошла до проезжей дороги, то ахнула — ведь столько прошла, а про боли в ногах забыла, мне стало страшно идти дальше: вдруг опять будет больно наступать на ноги. Стою, жду попутный автобус или машину, день очень пасмурный, народу вокруг ни души, тишина, покой, которого в Москве не бывает, стою, отдыхаю. Вдруг смотрю: передо мной стало светло, как будто сзади солнце проглянуло, оборачиваюсь — нет солнца, а передо мною все еще светло. Когда приехала в Москву, некоторое время (месяц — два) боли в ногах еще были, но уже терпимые. Это было счастье.

Второй раз я приехала к матушке Макарии через год с лишним. Была осень. Матушка Макария тоже сидела, но обслуживали ее уже другие люди. Еще несколько бабушек сидели и в первой комнате. Матушка была в полузабытьи, но когда я сказала, что приехала за советом и стала рассказывать, Матушка оживилась. Советы Матушки были короткими, конкретными, однозначными, и мне показалось, что Матушка так советует, желая мне добра, я буквально почувствовала ее участие в моих сомнениях. Я так же, как в первый раз, стала выкладывать то, что привезла, а когда дала в руку Матушке шоколадку, она вдруг с силой бросила ее через себя. Я поняла, что шоколадку привезла зря, а мне так хотелось сделать Матушке что-нибудь приятное.

В третий раз я была у матушки Макарии летом. Но Матушка была уже совсем больная. Матушка лежала, по-моему, уже почти не слышала меня. Как пользоваться маслицем, мне сказала бабушка, которая принесла маслице и воду.
Все три раза к матушке Макарии четыре километра я шла пешком, но обратно всегда ехала на попутном автобусе или машине и почти не ждала транспорта, все складывалось очень удачно.
Женщина, которая возвращалась от матушки Макарии вместе со мной, говорила, что у нее очень тяжелая болезнь и что она жива только благодаря Матушке и ездитк ней уже восемь лет.

А еще дежурная рассказала, что одна женщина пришла к Матушке, жалуясь, что у нее падает скот, что она так бедна, что ничего Матушке не принесла. Матушка Макария дала ей денег (около двадцати трех рублей). И эта женщина рассказывала дежурной, что именно за эту цену купила себе поросенка.

Воспоминания В.В. Романовой (город Москва)

В 1993 году приобрела журнал “Русский паломник”, в котором было напечатано жизнеописание схимонахини матушки Макарии. Полюбила я матушку Макарию сразу и перечитывала рассказ о ней несколько раз. А на Троицу 1995 года приобрела и замечательную книгу “Богом данная”. Прочитала я эту книгу и загорелась желанием побывать у Матушки на могилке и поклониться ей. Но тогда я не знала дороги, да и не было у меня попутчика.

В 1998 году очень уж захотелось мне съездить на Святую землю, в Иерусалим, но средств на поездку не было. Выход только один — сдать комнату жильцам. Но делать это мне никогда не приходилось, боялась обмана от незнакомых людей.
И вот в середине июля этого же года вижу сон: “большое здание, по обе его стороны — двери, в которые стоят две длинные очереди. Узнаю, что все эти люди идут поклониться матушке Макарии.

Встаю и я в очередь, попадаю внутрь здания и людей вокруг меня уже не вижу. Стою я в центре большой комнаты, посреди которой одр в виде высокой постели, а на ней полулежит матушка Макария, одетая по-монашески. Думаю: “Какой хороший момент подойти к ней и взять благословение”.

Подошла, стою совсем рядом и вижу ее радостной, красивой и улыбающейся. Говорю: “Матушка, благословите!” Она меня благословляет, и я решаюсь спросить у нее, как мне быть и сдавать ли комнату людям. И опять говорю ей: “Матушка, благословите мне принимать людей, а то я бедная и у меня нет денег на поездку в Иерусалим”.
Матушка на это отвечает: “Так ты уж и бедная?” — “Да, бедная”, — отвечаю ей. Помолчав, Матушка говорит: “Ну что ж, принимай, но только занимайся с теми, кого примешь, по часу словом Божием”.

И вдруг матушка Макария уже стоит, а я около нее совсем близко-близко. И отчетливо вижу ее прекрасное белое-белое лицо, ее большие-большие небесного цвета глаза и алые губы. Сама же Матушка высокого роста, прямая, вся такая аккуратная и складная, в монашеском одеянии. Она подает мне тряпичную черную сумочку, и в ней что-то лежит на донышке, затем небольшую блестящую тележку и показывает, чтобы я закрепила на ней сумочку.

Сделала, что велела Матушка, и пошли мы вместе по улице; я же постоянно оборачиваюсь и смотрю, рядом ли Матушка. Показался трамвай, я почти бегу, боясь опоздать на него, и все смотрю, где же Матушка. Трамвай остановился, я одной ногой встала на ступеньку, а другой стою на земле и жду, когда Матушкаподойдет. Но она стоит невдалеке и смотрит на меня, как будто вышла провожать меня в дорогу. И я проснулась…
Долго размышляла я над своим сном: есть ли это благословение Матушки на мою поездку на Святую землю и на то, чтобы принимать людей на квартиру и заниматься с ними Словом Божием. Поведала я об этом сне своему духовнику из Троице-Сергиевой лавры, на что он мне ответил с веселой улыбкой и теми же словами, что и матушка Макария.

А некоторое время спустя, под вечер 24 июля, я вышла посидеть около моего подъезда и разговорилась с сидевшей здесь женщиной. И вот она меня спрашивает, не хотела бы я сдать комнату, а то люди ходили, искали. Вдруг подходит к нам молодой парень и спрашивает: “Не сдает ли кто в этом подъезде комнату?” Сначала я словно потеряла дар речи, что отвечать ему.

Не могла поверить, что так быстро найдутся желающие.
— Ты хочешь снять комнату? — спрашиваю его.
— Нет, не я, а мама с моей сестрой. Я живу здесь рядом в общежитии, приехал из Молдавии, работаю на строительстве Храма Христа Спасителя.
А вечером мои жильцы уже пришли ко мне. И Словом Божиим я с ними занималась… А они помогли мне подправить обвалившуюся после похорон мамину могилку.
…И наконец, на празднование Преображения Господня, была я в Иерусалиме. Два месяца прожила я там в Горнем монастыре, неся послушание. За это время приезжало туда много паломников, и среди них была Мария из Калуги, с которой и свел меня Господь по молитвам матушки Макарии. Мария при расставании дала мне свой калужский адрес и телефон.

По приезде в Москву меня не оставляла мысль о поездке на могилку матушки Макарии. Но только через два года, 18 октября 1996 года, я со своей знакомой смогла отправиться в Тёмкино. Ехать решили через Калугу и, приехав туда, узнали, что поезд на Тёмкино уже ушел. Вот и пришлось тогда воспользоваться гостеприимством моей новой знакомой Марии и переночевать у нее, чтобы наутро отправиться дальше в путь.

Через три с четвертью часа мы были на станции в Тёмкино, и нам предстояло пройти еще по асфальтированной дороге четыре километра. Не доходя до деревни, нас догнал на велосипеде мальчик лет десяти и, остановившись, спросил:
— Вы к матушке Макарии?
— Да, — отвечаем ему.
— Я вас провожу и к святому источнику Ильи Пророка, и в домик матушки Макарии.
Мы были несказанно рады, что Матушка послала нам в провожатые этого мальчика. После же оказалось, что этот мальчик, по имени Тимофей, сам живет в матушкином домике со своей мамой и многочисленными братишками и сестренками.

Тимофей все нам показал и рассказал, что знал о Матушке. На могилке Матушки с моей попутчицей мы остались одни. Все там было прибрано. Горела неугасимая лампада, всюду цветы, иконочки. Яркое солнышко, ласковый ветерок, пение птиц и удивительный покой — никуда не хотелось уходить от этого благодатного места.

Но надо было успеть на поезд, и мы отправились в обратный путь. Лишь отошли немного от села, как останавливается догнавшая нас машина, и водитель предлагает довести нас до станции. Так без особого труда, счастливые и радостные, добрались мы до станции и снова едем в Калугу.
Эта удивительная поездка к матушке Макарии навсегда останется в моей памяти, и надеюсь, что Господь еще сподобит побывать на ее могилке.

И отрет Бог всякую слезу с очей их, и смерти
не будет уже; ни вопля, ни болезни уже
не будет; ибо прежнее прошло.
Откр. 21. 4
Блажени нищии духом: яко ваше есть
Царствие Божие. Блажени алчущий ныне:
яко насытитеся. Блажени плачущий ныне:
яко возсмеетеся. Блажени будете, егда
возненавидят вас человецы, и егда разлучат
вы и поносят… Возрадуйтеся в той день и
взыграйте: се бо мзда ваша много на небеси.
Лк. 6,20-23

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

“Мир для человека есть как бы книга, которую он исписывает своими делами, как письменами, которые имеют начало, но конца не имеют; отнюдь не забудется во веки веков (все, что ни сотворит) человек от самого рождения до самой смерти… по смерти все они имеют быть разобранными по слогам, будет прочитано каждое сложение так, как сложит его человек, и каждое сложение получит свою часть, воздаяние”.(30) Так говорит книга посмертных вещаний преподобного Нила Мироточивого.

Книга жизни схимонахини Макарии дописана до конца. Мы старались как можно подробнее рассказать об этой выдающейся подвижнице Православия. В книге много написано о ней как о человеке. Но есть надежда, что нам удалось хоть немного показать и ее духовную сущность, то, что является уже достоянием вечности. Жизнь этой подвижницы еще раз убеждает нас в том, что всегда, во все, даже самые трудные, времена жили и живут среди нас люди святые, в ком Божья Правда не умирает.

В скорбные времена Господь воздвигает людей с непогрешимой совестью, облекает их силою чудотворения и ставит на виду у всех, чтобы светили они всем нам. “Не всякий, говорящий Мне: Господи! Господи! войдет в Царство Небесное, но исполняющий волю Отца Моего Небесного” /Мф. 7,21./, — учит Христос. Для сомневающихся праведники эти, то есть люди высочайшей нравственности, являлись еще и решительным указанием истины. Они зримо показывают нам, как надо жить по Евангелию: “Блаженны слышащие слово Божие и соблюдающие его” /Лк. 11,28./ и каких духовных высот можно достигнуть на этом пути.

На примере схимонахини Макарии мы видим, как изо дня в день на протяжении многих долгих и трудных для нее лет, она живет, казалось, обыденной жизнью, идет “путем делания, растворенного смирением”. И мы видим, как смиренно принимает она волю Божию. “Ибо и Сын Человеческий не для того пришел, чтобы Ему служили, но чтобы послужить и отдать душу Свою для искупления Многих” /Мф. 10,45/.

Наверное, могла умолить она Господа и Царицу Небесную, чтобы многие из испытаний, ее постигших, прошли стороной. Но она, наоборот, еще больше смиряет себя и не противится смотрению Божию, а только терпит все обиды, оскорбления и унижения, терпит до последнего вздоха, зная, что только так обретается Царствие Небесное: “Кто возвышает себя, тот унижен будет: а кто унижает себя, тот возвысится” /Мф. 23,12/.

“Как бы ни был человек праведен и чист, а есть в нем стихия греха, которая не войдет в Царство Небесное, которая должна сгореть: вот и грехи наши горят и сгорают нашими страстями”.(31) Но этим только не объяснить смысла страданий схимонахини Макарии. “Все размышляют о тексте: “Если бы вы были от мира, то мир любил бы свое…” — писал священник. — Признаю, что мы Христовы… и чем больше мы страдаем, тем больше, значит, мы “не от мира”. Почему все святые, вслед за Христом, так страдали? Соприкосновение с миром и погружение в него дает боль последователям Христа, а безболезненными себя чувствуют только дети мира сего”.(32)

На примере жизни нашей современницы матушки Макарии читатель видит, как разительно отличается материально зримый идеал в системе ценностей мира сего от истинного совершенства в мире горнем.

“Не всеми одинаково серьезно сознается важнейшее в наших духовных путях значение созерцания жизненного пути святых, — писал священник Александр Ельчанинов. — Многие говорят: “У меня есть Евангелие, у меня есть Христос — мне не нужны посредники”. Иные, может быть, не скажут этих самоуверенных слов, но фактически не прибегают к помощи святых в периоды (а у кого их не бывает) духовного упадка. Ведь что такое всякий святой? Тот же человек, но который, пройдя по правильному пути, нашел то, чего ищем мы все — Бога. Как же нам не вглядываться в них и не брать Пример с них, не идти за ними! Собственно, “святость” — задача каждого из нас в меру его сил”.(33)

“Могила праведника вызывает к себе особое отношение. Между ушедшим в могилу праведником и нами заключается родственный союз. Как первыми христианскими светильниками были гробницы мучеников, так и теперь могилы праведников, после наших храмов, являются вторым для нас алтарем, — писал в начале 1920-х годов духовный сын одного из выдающихся подвижников. — Все здесь дорого и близко сердцу: и сама свежесть могилы, и мягко мерцающая лампада, и ощущение сырости и тления кругом, и тихо нашептываемая молитва, и плавно раскачивающиеся деревья — всё вместе создает мягкую, теплую атмосферу братства живых и мертвых, в котором и жить хорошо, и умирать не страшно”.(34)

Могилу схимонахини Макарии посещают не только ее духовные чада, но и многие из тех, кто получал и получает по сей день ее помощь. На источнике они набирают воды, ставят ее вместе с привезенным из дома маслом на могилку и молятся об исцелении от недугов. А дома применяют эту воду и маслице как освященные самой Матушкой. Приезжают на могилку и многие из тех, кто читал о ней в “Московском журнале”, “Русском паломнике”, “Державе”(35), кто прочел книгу “Богом данная”.

В 1995 году к российскому изданию этой книги прибавилось и зарубежное, богато иллюстрированное издание, вышедшее в Соединенных Штатах Америки под названием “Beloved sufferer. The life and Mystical Revelations of a Russian Eldres: Schemanum Makaria”. В Свято-Германовском братстве, в Калифорнии (США), был создан иконописный образ подвижницы, а также тропарь и кондак ей. А в России тропарь, кондак и молитву к блаженной схимонахине Макарии составил старейший московский священник протоиерей Михаил Труханов, много лет духовными узами связанный с ней. Духовные чада Матушки сделали посвященный ей видеофильм.

В 1997 году Православным информационным агентством был снят и показан фильм “Схимонахиня матушка Макария” (режиссер Н. Шевченко). Художники К. Тихомирова в 1994 и А. Беретов 1999 году написали портреты выдающейся подвижницы, а иконописица О. Жукова в 1998 году — ее образ.

В 1995 году на ее могилке был установлен большой дубовый крест и металлическая ограда, а затем воздвигнута над ее могилой сень (архитектор Т. Кудрявцева).
Подготовительные работы длились два года, и срок установки заранее никто не знал. Наконец, к 28 июня 1997 года все было готово. Запечатлеть это событие приехало из Москвы и телевидение.
С утра небо было серое, накрапывал дождь. Но лишь кровля сени была поставлена и над ней водружен крест, тучи на небе разошлись и засверкало яркое-яркое солнце, светившее два дня.

После работы посмотрели в церковный календарь: день 28 июня был кануном Недели Всех Святых в земле Российской просиявших и днем памяти Тихона Калужского — небесного покровителя Матушки, чье имя она носила много лет.
В том же 1997 году на доме подвижницы была установлена памятная табличка с надписью: “Здесь жила схимонахиня Макария”. А благодарные жители Вязьмы водрузили у святого Ильинского источника узорный металлический памятный крест, на котором укреплен образ святого пророка Ильи.
В 1999 году на могиле Матушки будет установлен беломраморный памятник с гравированным распятием и скромной надписью славянским уставом:

Схимонахиня
МАКАРИЯ
18.06.1993
67-и лет

Каждый год 18 июня, в день окончания земного пути Матушки, собираются к могиле многочисленные ее почитатели. Духовенство служит панихиду, а затем приехавшие вспоминают о своих встречах с подвижницей. Вот что рассказывала однажды Антонина Кашина: “С матушкой Макарией я встречалась дважды. Я страдала многими недугами, а от болей в животе иногда ходила полусогнувшись. Часто и подолгу болели и мои дети.

Не однажды обращалась я к разным цыганкам, гадалкам, экстрасенсам. Одна мне сказала: “Тебе “сделано”, расплачивайся золотом или деньгами” — и назвала такую сумму, что я больше к ней не поехала. Много я потратила денег и времени, а пользы не было никакой. И всякий раз при общении с ними я испытывала какую-то неприязнь и нечистоту.
Однажды сотрудница по работе дала мне адрес матушки Макарии и сказала, что она помогает молитвой. Сама я тогда не молилась, даже крест носила не всегда.

Матушка была очень маленькой, сидела на кровати вся в черной монашеской одежде. Спросила, что болит. Дала мне святой воды и святого маслица и объяснила, как следует ими пользоваться. Мне очень хотелось узнать, кто же мне “сделал”, но Матушка сказала, что этого знать не следует, чтобы в отместку не делать тому человеку зла.

Разговаривала Матушка со мной любезно, называя меня ласково Тонюшкой. Я как-то побаивалась Матушки, зная, что она может зреть чужие грехи, но Матушка ни в чем меня не обличила. А из гостинцев больше всего была рада круглому московскому хлебу.
По дороге домой у меня сильно болела голова. Женщина, с которой я возвращалась от Матушки, сказала, что это выходит моя болезнь.
В другой раз поехала я к Матушке Успенским постом. В этот раз я не смогла купить круглого хлеба, но зато везла сыр, колбасу, ветчину и другие вкусные продукты — тогда я не имела никакого представления о посте. И не успела я переступить порог дома, как Матушка спрашивает: “А хлебушка ты мне привезла?” — дав тем самым понять, что ничего этого можно было и не привозить.

Матушкиным “хожалкам” я привезла плащ-дождевик, по платку, но их дома не оказалось. Встретил меня молодой человек, белокурый, кудреватый, плотный. Он сидел рядом с Матушкой, и я стеснялась открыть при нем Матушке свою душу говорить. К тому же он предупредил, что Матушка слаба и ее долго занимать вопросами нельзя.
Он налил мне святой воды, маслица, обещал по назначению передать мои подарки, а продукты положил в холодильник. Я спросила, как молиться за Матушку, и он ответил: “Как за схимонахиню Макарию”.
Когда я уходила. Матушка сказала: “Я пока не умираю. Я, Тонюшка, еще поживу”.
Дома, как и в первый раз, я несколько дней приходила в себя. Постепенно самочувствие мое улучшилось. Но, главное, мне стали встречаться православные люди, которые давали читать интересные духовные книги, водили меня в церковь, помогали добрым советом. Менялись мои взгляды, и я постепенно переходила на другой путь жизни. В моей семье все приняли святое крещение, а мы с мужем повенчались.

Меня к Матушке очень тянуло, но съездить к ней так и не выбралась. Все пыталась выяснить, жива ли она: только узнала о ее смерти из журнала “Русский паломник”. Через три дня я поехала с сыном на могилку, там мы молились, и то, о чем я просила тогда Матушку, она исполнила”. А затем читала Антонина Дмитриевна свои стихи:

На могиле Матушки Макарии

К твоей могиле в день весенний
Главу склоняю низко я.
Что ты меня на путь спасения
Своей молитвой привела.Преемница Отцов Вселенских,
Их духом ты была сильна
И в уголок Земли Смоленской
Народ бесчисленный вела.Мы шли к тебе и днем, и ночью,
Неся тоску, печаль и боль,
Твои ж измученные очи
Дарили радость и любовь.Сама Владычица Вселенной
Входила в дом убогий твой,
Светясь красой неизречённой
И материнской добротой.За подвиг веры и смиренья,
Что ты являла в мире зла,
Тебя избранницей своею
Царица Мира назвала.Твоя постель была Голгофой,
И ты, сгибаясь под крестом,
Свой путь прошла без слез и воплей,
Как воин истинный Христов.

Твоя постель, как поле битвы,
И ты, прикованная к ней,
Острей меча своей молитвой
Разила ратников теней.

Мы жили в суете кипучей,
Грехи Содома превзойдя,
И над Москвой нависли тучи,
И содрогнулася земля.

Сверх человечьих сил молиться
Пришлось тебе, не зная сна,
И наша грешная столица
Была тобою спасена.

Что воздадим тебе мы ныне?
Последний твой устроим дом,
Роняя слезы на могиле,
Лампаду вечную зажжем.
Печальница земли Российской!
Когда и наш приидет час,
Внимая песне херувимской,
Молися Господу о нас.

Возможно, у читателей книги появится желание посетить могилку великой печальницы Земли Российской. Проехать к ней можно так: из Москвы ночным поездом “Москва — Смоленск” надо доехать до Гагарина. В 5 утра отсюда отходит автобус на Тёмкино. В Тёмкино, рядом с остановкой, за сельмагом вы и найдете кладбище. Автобус возвратится из райцентра через час. Отправившись на нем в обратный путь, уже кдвум часам дня вы сможете вернуться в Москву. А если позволяет время, вы можете увидеть домик, в котором жила схимонахиня Макария, набрать целебной воды из источника, осмотреть живописное село, и вечерним семичасовым автобусом добраться до станции, в Москву же вернетесь за полночь.

Кроме того, из райцентра Тёмкино отправляются автобусы и поезда на Вязьму и Калугу. А оттуда до Москвы добраться не трудно. Через Тёмкино ходит и поезд “С.-Петербург — Калуга”.
На могилу великой печальницы земли Российской можно попасть и на экскурсионном автобусе.

Дорогой читатель! Вы держите в руках уже четвертое издание книги о матушке Макарии. Со времени выхода первой о ней публикации прошло пять лет, и имя ее сегодня широко известно не только в России, но и во многих странах ближнего и дальнего зарубежья.
Нередко читатели книги, узнав мой адрес или номер телефона, звонят или пишут. В письмах чаще всего рассказывают, какое впечатление произвело на них жизнеописание великой старицы. Все они, как правило, люди простосердечные, которых Господь называл “труждающимися и обремененными”.

“С огромным интересом прочитала книгу о матушке Макарии, — пишет М. Малышко из Украины, — и не могу Вам не написать. Эта книга для меня — потрясение! …Живу я одна в Евпатории, а вся моя семья рассеяна по разным государствам, и нет денег ни у кого из нас, чтобы съехаться всем вместе в России. Да, именно в России, так как для детей нет будущею ни в Крыму, ни в Казахстане. …Мы все об этом очень скорбим и молим Господа бога через предстательство матушки Макарии о соединении всех нас в одном месте в России”.

“Прочитав книгу, я сразу же поехала к Матушке, — пишет Р. Леонова из Москвы. — Нашла родник и была на могилке. …Описание жизни матушки Макарии перевернуло всю мою душу. Почему же мне не суждено было ее раньше встретить?”
Матушка Наталья Дивакова рассказывала, как переданное мной в больницу жизнеописание схимонахини Макарии помогло ей справиться с тяжелой травмой головы.
Случаев таких много, но как их собрать? Именно поэтому была создана Инициативная группа по сбору материалов о схимонахине Макарии, возглавил которую старейший московский протоиерей, кандидат богословия и известный духовный писатель о. Михаил Труханов.

“Братья и сестры”. — писали члены Инициативной группы в своем обращении. — Всем нам дорога память о подвижнице Православия схимонахине Макарии, которую мы с любовью просто называли Матушкой. “Праведниками мир стоит”, — говорит народная пословица, и подвигом схимонахини Макарии была неустанная, ни днем ни ночью не прекращающаяся молитва за всех нас и наше многострадальное отечество.

С разных концов нашей страны ехали к Матушке люди за духовным советом, в надежде получить по ее молитвам исцеление от гнетущих недугов. Слезно просила схимонахиня Макария Спасителя и Царицу Небесную исцелить приходивший к ней страждущий люд и переложить их болезни на нее. И мы с вами получали исцеление нашей души и тела.
Сколько тысяч и тысяч исцеленных прошло перед ней за многие годы ее подвижнической жизни — один Бог ведает. “Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих/Ин. 15,13/, — говорит Господь, и именно такой любовью ко всем нам была богата печалъница и заступница народная матушка Макария. И по сей день, когда ее уже нет с нами, мы идем к ней на могилку с нашими нуждами и болезнями и просим о ее небесном заступничестве — она слышит и помогает нам.

Память о христианском подвиге схимонахини Макарии всегда будет жить в сердцах, благодарных людей. Мы же, кого она поддерживала своим духовным советом, молитвой, исцелением, в знак благодарности перед светлой памятью ее, должны засвидетельствовать об этом.
Созданная Инициативная группа по сбору сведений обо всех подобных случаях (прижизненных и посмертных) просит всех вас, ваших родных, близких и знакомых сообщить нам письменно, как можно подробнее, все случаи духовной помощи и исцелений по молитвам схимонахини Макарии, в том числе и ее посмертные явления.

В конце вашего свидетельства сообщите, когда это произошло, полностью вашу фамилию, имя и отчество, год рождения и место жительства. Письма можно послать Секретарю Инициативной группы по адресу: 125252 Москва, А-252, до востребования, Дурасову Геннадию Петровичу.

Собранные Инициативной группой ваши, братья и сестры, свидетельства, будем надеяться, послужат основанием для церковного прославления выдающейся подвижницы схимонахини Макарии”.(36)
Известно, что в монашестве всегда сосредотачивались и накапливались духовные силы народа. Россия всегда жила идеалом христианской святости. И есть надежда, что праведная жизнь схимонахини Макарии может стать ярким примером для многих. А память о ее христианском подвиге долго будет жить в сердцах благодарных россиян. И как говорит Святое Евангелие: “Так да светит свет ваш перед людьми, чтобы они видели ваши добрые дела и прославляли Отца вашего Небесного” Мф. 5,1 б.

Тропарь, глас 4-й:

Возлюбленная Богородицею великая страдалица мати Макарие! Ты в жизни своими молитвами помогала страждущим, и ныне моли Христа Бога спастися душам нашим.

Кондак, глас 8-й:

За твое, мати Макарие, смирение и терпение Господь даровал тебе Свою святую благодать, дабы ты своими деннощными молитвами испрашивала у него исцеления недужным и утешения скорбящим и призывала приходящих к тебе к покаянию и к жизни по вере Христианской. Услыши ныне, праведная мати, нас грешных и молися Христу Богу о спасении душ наших.

МОЛИТВА К ПРАВЕДНОЙ МАКАРИИ

О, Праведная мати Макария!
Ты сама с детских лет терпела нужду, и голод, и холод, и бесприютные скитания, навсегда болезнью приковавшие тебя к постели.
Ты сама всю жизнь терпеливо, безропотно и смиренно несла крест любви своей к Богу и ближним, потому и была для многих светочем, излучающим пример терпения, смирения и любви.
Ты сама в скорбной беспомощности своей обретала облегчение, утешение и радость только в Божественной благодати, даруемой за смиренную непрестанную молитву ко Христу Богу и Его Пречистой Матери, Приснодеве Марии.

И знаем мы, как многих скорбящих ты утешала, малодушных наставляла и направляла ко Христу и Церкви Православной. Знаем и то, что молитва твоя о болящих и бедствующих всегда по вере приходящих была и целительной, и благодетельной.
Веруем мы, что и ныне за свое смирение, за свою праведность ты. Матушка, удостоена от Господа блаженного пребывания со святыми в обителех небесных. Веруем мы, что и ныне ты не оставляешь безутешными всех просящих твоей помощи и твоих святых молитв.
О, Праведная мати Макария!

Вознеси ныне ко Господу свою дерзновенную молитву о нас, многогрешных, да помилует Он нас, по велицей милости Своей, и да простит грехи наши. Да укрепит Господь волю нашу, чтобы жить по заповедям Его и пребывать верными чадами в Церкви Православной.
Помоги нам, Матушка, своими святыми молитвами, чтобы неуклонно шествовать по спасительному пути, указанному Христом, и все в жизни творить во славу Божию. Аминь.

ПРИМЕЧАНИЯ:

1. Об этом см. подробно: Поспеловский А. Подвиг веры в атеистическом государстве// Русское зарубежье в год тысячелетия крещения Руси. — М., 1991. С. 68-89; Аксючиц В. Атеистическая идеология. Государство. Церковь//Там же. С. 213-233.
2 Софроний, иеромонах. Старец Силуан. — Париж, 1952. С. 169.
3. Родион, священник. Люди и демоны. Образы искушения современного человека падшими духами. — Калуга, 1992. С. 100.
4. Софроний, иеромонах. Указ соч. С. 97.
5. Родион, священник. Указ. соч. С. 36-63.
6. Там же. С. 51,58.
7. Там же. С. 58-59.
8. Афанасьев А.Н. Древо жизни. —М., 1982. С. 391. Дамаскин (Орловский), иеромонах. Мученики, исповедники и подвижники благочестия Российской Православной Церкви XX столетия. Книга 1. — Тверь, 1992. С. 60.
9. Софроний, иеромонах. Указ. соч. С. 165.
10. Родион, священник. Указ. соч. С. 12,62.
11. Таисия, монахиня. Русское православное женское монашество XVIII-XXвв. — Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1992. С- 3.
12. Яковлева АН. “Ерминия” Дионисия из Фурны и техника икон Феофана Грека//Древнерусское искусство. — М., 1984. С. 18.
13. Фаррар Ф.В. Жизнь Иисуса Христа. – СПб., 1904. С. 162-163.
14. 0 цели христианской жизни. Беседа преп. Серафима Саровского с Николаем Александровичем Мотовиловым. — Сергиев Посад, 1914. С. 17.
15. См.: Отец Алексей Мечев. — Париж, 1970. С. 81, 88.
16. Макарий Египетский. О совершенстве//Цит. по; О цели христианской жизни… С. XXIV-XXVI.
17. Библейская энциклопедия. — М., 1991.Т. 2. С. 176.
18. Там же. С. 176.
19. Софроний, иеромонах. Указ. соч. С. 181.
20. О цели христианской жизни… С. 17.
21. Софроний, иеромонах. Указ. соч. С. 75.
22. Родион, священник. Указ. соч. С. 17.
23. Там же. С. 87.
24. Цит. по: Родион, священник. Указ. соч. С. 77.
25. Там же. С. 15.
26. Добротолюбие. — М., 1905. Т.1: С. 22.
27. Св. Иоанн Златоуст. Полное собрание сочинений — СПб., 1898. С. 722, Т. I, Кн. II.
28. Дамаскин (Орловский), иеромонах. Указ соч. С. 10-11.
29. Св. Иоанн Златоуст. Полное собрание сочинений, Т. III. С. 205.
30. Посмертное вещание преподобного Нила Мироточивого Афонского.
31. Ельчанинов Александр. Записи. — М., 1992. С. 14.
32. Там же. С. 14.
33. Там же. С. 65.
34. Московский батюшка. — М., 1994. С. 111.
35. Печальница земли Российской//Московский журнал, №10,1993;
Схимонахиня Макария // Русский паломник (Калифорния, США) №8, 1993; Старица Макария // Держава, №1, 1995.
36. Праведниками мир стоит // Держава, №3 (6), 1966. С. 102-103.


ДЛЯ КОММЕНТИРОВАНИЯ, ВЫ ДОЛЖНЫ [ВОЙТИ]