православные знакомства Светелка

БОГОМ ДАННАЯ. Жизнеописание блаженной старицы схимонахини Макарии (Геннадий Дурасов) НАЧАЛО.

Блаженная старица схимонахиня Макария

По благословению митрополита Смоленского и Калининградского Кирилла

Книга рассказывает о жизненном пути выдающейся подвижницы Православия схимонахини Макарии (Артемьевой; 1926 1993).

С полутора лет у нее заболели ноги, и с трех она уже не ходила, а ползала; в восемь засыпает летаргическим сном и две недели пребывает душой в раю. По благословению Царицы Небесной она получает дар исцеления людей. В годы войны девочку оставляют на улице, где прожила она семьсот дней. Ее подбирает старая монахиня, с которой проживет подвижница двадцать лет, а затем сама примет монашество и схиму. До последнего дня своей жизни она была в послушании у Царицы Небесной. Блаженная старица схимонахиня Макария

Подвигом схимонахини Макарии была неустанная, ни днем, ни ночью не прекращавшаяся молитва за Москву, за Россию и всех россиян. Высокая жизнь народной печальницы и молитвенницы изложена в виде житийного повествования. Книга рассчитана на самый широкий круг читателей.

Лицензия ЛР № 064575 от 14 мая 1996 г.
Подписано в печать 15.07.99. Доп. тираж 20 000 экз. Зак. 1035.
000 “Серда-Пресс”
121069, г. Москва, Мерзляковский пер., д. 7/2,стр.1, комн. правл.
Отпечатано в полном соответствии с качеством предоставленных
диапозитивов в ОАО “Можайский полиграфический комбинат”.
143200, г. Можайск, ул. Мира, 93. I5ВN 5-89306-004-0
© Г. П. Дурасов. 1999 г. © “Серда-Пресс”, оформление, 1999 г.

От избытка бо сердца уста глаголют.
Мф.12,34

ВСТУПЛЕНИЕ

К схимонахине Макарии впервые приехал я в Прощеное воскресенье 1985 года. С той памятной для меня встречи на протяжении последующих лет я нахожусь под самым глубоким впечатлением от ее удивительной прозорливости и необычайной силы молитвы. У Господа и Божией Матери могла она, как я верил, вымолить всё, о чем бы ни просила. Тогда мне было трудно поверить, что я не только видел, но и говорил с человеком святым, прожившим удивительно тяжелую по выпавшим на ее долю испытаниям жизнь. Видел такую великую подвижницу, о которой мог лишь прежде прочитать в житиях святых.

В наше рациональное время жития древних святых многими воспринимаются как полулегендарные. А между тем живые рассказы о недавно почивших или ныне здравствующих праведниках, с одной стороны, являются знамением православной веры, а с другой — духовно укрепляют верующих людей. Они служат яркими примерами для подражания и напоминают всем нам, что дело спасения души хоть и многотрудное, но реальное и сегодня. Духовный подвиг схимонахини Макарии в этом смысле может стать ценным примером для подражания, поскольку она являет собой удивительно яркую личность на нашем духовном небосклоне…

Не раз пытался я расспросить о жизненном пути Матушки людей, которые много лет не только знали, но и пользовались ее гостеприимством, духовной и материальной поддержкой. Но никто из них, к. сожалению, так и не смог рассказать что-либо существенное о подвижнице. Думалось часто: нельзя допустить, чтобы этот великий пример подражания Христу остался в забвении; как сделать его достоянием гласности не только в России, но и за пределами нашего Отечества? А может быть, попытаться составить жизнеописание этой Божией избранницы нашего Отечества?

В молитвах я стал просить Царицу Небесную, чтобы Она благословила Матушку поведать о своей жизни, так как знал, что подвижница все делает только с благословения Владычицы. По-видимому, молитва эта была Ею услышана, и Матушка сама вдруг стала рассказывать отдельные эпизоды своей жизни, а я сначала по памяти, а вскоре и дословно принялся записывать все сказанное ею. По необъяснимой для меня причине мне посчастливилось в течение многих месяцев быть не только собеседником, но и духовно близким ей человеком, с кем она могла говорить о самом для нее сокровенном. Так за восемь лет накопилось много записей, из которых и составилось это жизнеописание.

Но прежде чем приступить к его изложению, я счел необходимым получить на это благословение у духовно близкого схимонахине Макарии человека — протоиерея Михаила. Духовно поддержал меня и благословил издать книгу о схимонахине Макарии и архимандрит Гермоген, глубоко почитавший старицу.

Настоящая работа не претендует на исчерпывающую полноту, а является попыткой исполнить христианский долг и поведать людям об их выдающейся современнице. Основной задачей этой книги было собрать воедино все самое ценное, что удалось услышать от Матушки, и донести до читателя не только ее живую речь, но и образ. Образ человека, жившего среди нас и подражавшего Тому, Кто “душу свою отдал для искупления многих” (Мк-10,45.)

Камень, егоже небрегоша зиждущии, ей бысть во главу угла.
Пс. 117,22

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

Схимонахиня Макария родилась 11 июня 1926 года, в день Отдания Пасхи, когда Церковь празднует икону Божией Матери “Споручница грешных” и вспоминает деву-мученицу Феодосию. Родители ее, пятидесятилетние Михаил Артемович и Феодосия Никифоровна Артемьевы, жили в деревне Карпове Вяземского уезда Смоленской губернии.

На второй день после рождения, в праздник Вознесения Господня, ее вместе с братом-близнецом решено было крестить. В самый день рождения девочки ее будущей крестной, монахине Евдокии, жившей в селе Булгакове, где раньше находилась же некая Скорбященская община, было видение, из которого следовало, что крестить новорожденную девочку нужно только в церкви великомученика Георгия, что в селе Кулиши. Идти же туда следовало пешком, неся младенца на руках.

Егорьевский храм, как его называли местные жители, был большим и красивым. Рядом с ним стояла часовня, а вблизи протекала никогда не замерзающая река.

Настоятелем храма служил тогда иеромонах Василий, человек глубоко духовный, имевший дар прозорливости и среди жителей окрестных деревень и сел славившийся исцелением душевных и телесных недугов. Он хорошо знал семью Артемьевых и не раз бывал в их доме.
“Когда нас принесли крестить, — рассказывала Матушка, — брат был очень слабый. Священник сказал: “Сначала окрестим мальчика, потом девочку”.

Отец Василий поторапливал пономаря: “Давай, давай скорее, мальчик умереть может”. И действительно, как только младенца Ивана окрестили, он умер. Затем отец Василий крестил девочку и нарек ей имя Феодосия, что значит “Богом данная”. Вынимая ребенка из купели и подавая ее крестной матери на пеленку, он сказал: “Девочка хорошая, жить будет, а ходить не будет”.

Семья Артемьевых была самой большой в округе: родители, четверо сыновей с женами и детишками, шесть дочерей, одна из которых была замужем, — всего двадцать человек. Жили они в ту пору все вместе в маленьком домике, который ни расширять, ни перестраивать не разрешалось. В доме было очень тесно: и посидеть негде, и прилечь негде. “Младенцы плачут, детишки побольше что-то лопочут. Маленькие большим спать не дают, те, кто побольше, плачут, как маленькие. Двадцать человек, а жили как двое, ничего лишнего, только молитва”, — вспоминала матушка Макария.

Глава большого семейства Михаил Артемович был тогда старшим рабочим на железной дороге. А в молодости, как только женился, работал в бараночной, пек баранки. Его отец Артем в 1890-е годы получил подряд на строительство церкви в соседнем селе Тёмкино. Михаил также в свободное от работы время трудился на этой стройке: подносил кирпичи, мял глину. Феодосия Никифоровна работала вместе с мужем на железной дороге. Кроме того, она занималась портняжным делом, шила одеяла, ткала холсты, и в дом к ней приходило с заказами много людей.

В былые времена в русских семьях маленькие дети спали в деревянной люльке, похожей на корытце, которое подвешивалось на веревках за четыре угла к концу гибкой палки — лучку. Эта люлька покрывалась сверху пологом. Когда маленькая Феодосия еще лежала в люльке, с полудня до трех часов дня на лучке загоралась свечка. Откуда она бралась — никто не видел и не знал, “Девки, девки, смотрите, опять свечка горит, — удивлялись невестки, — знать, девочка не простая”. “У тебя с этим ребенком что-нибудь будет, — говорили они Феодосии Никифоровне, — и у нас дети есть,что же у них лампадки не горят, дети ведь все одинаковые”.

Между тем, девочка быстро росла, не отставая от своих ровесников. “Я рано пошла, была бойкая, все кричала, как было не по мне. Речистая была, лопочу что-нибудь”, — вспоминая, рассказывала Матушка. Мать звали Феодосией и младшую дочку тоже Феодосией, и чтобы их различить, девочку стали любовно называть Феёнушкой.

Как-то раз пришла к матери за сшитым одеялом старуха-заказчица. Глядя на Феодосию, она удивленно произнесла: “Какая маленькая, а уже ходит”, — и затем погладила ее по спинке. Тут же у девочки подогнулись коленки, и она упала. “Что ты не встаешь, что не ходишь?” — спросила ее мать, подойдя к лежащей на полу Феодосии. “Как же я буду ходить, я ж коленочки не могу разогнуть”, — отвечала девочка. С того времени у нее заболели ноги: день она ходила, а на другой ее одолевал недуг, случались припадки, длившиеся до четырех часов кряду. Она падала на пол и не могла встать. Несчастные родители возили ребенка к докторам, но лечение результатов не давало, и больной ребенок становился обузой для большой семьи.

Все работы по дому в семье Артемьевых лежали на невестках: они следили за чистотой, готовили еду. Те, кто кухарил, всегда недосыпали. Вставать приходилось в половине четвертого ночи, чтобы успеть приготовить пищу и накормить всех: кого перед работой, кого перед учебой. Еду готовили трижды в день. Утром — два больших котла: один с супом, другой со щами. В завтрак, обед и ужин за стол садились по очереди: сначала ел отец, четверо сыновей и невестки, затем садилась мать и все дочери, и после всех кормили маленьких. В доме было сытно, на стол ставили одну на всех большую чашку с супом или щами, и из нее все черпали своими ложками.

Феодосии же места за столом не находилось, и вспоминали о ней в последнюю минуту. Больная и голодная девочка ползала под столом и рада была найденной корочке хлеба, оброненной кем-то. “Они меня не жалели и кормить не хотели, чтоб я умерла. До того меня сморили, что я еле ползала, не знаю, как жива осталась”, — вспоминала Матушка. Ей не было еще и двух лет, когда, голодная, она полезла в чугунок, чтобы найти поесть что-нибудь, но опрокинула его на себя, а там был кипяток. В другой раз хотела достать из чугунка картошку, сунула руки в горячую воду и обварила их.

Домашние не раз говорили девочке: “Хоть бы тебя Господь прибрал”. “Ну что ты сидишь в уголке?” — бывало спросит ее мать. “Мамочка, у меня теперь ножки не выпрямляются”, — отвечала ей девочка. До трех лет она хоть и плохо, но все же ходила, а когда чувствовала, чтоне могла стоять, тогда за стену держалась. А с трех лет, по словам Матушки, она не ходила “ни капли”.

И последующие обращения к докторам никаких результатов не давали. Последней надеждой оставались столичные медики. “Я просила врачей: “Вы мне полечите ножки, чтобы я пошла. Что же вы не лечите?” Они меня на руках носили и говорили с жалостью: “Феёнушка, какая ты хорошая девочка, только ножки у тебя не ходят”.

Испытав, казалось, все возможности вылечить Феодосию, родители повезли девочку к отцу Василию, который ее в свое время крестил и произнес о ней пророчество, что ходить она не будет. “Поздно приехали, — горестно сказал он. — Если бы привезли девочку ко мне сразу, тогда можно было бы ее вылечить”. Он говорил о духовном лечении, но в происшедшем усмотрел особый Божий промысел о Феодосии. К тому времени ноги у нее перестали разгибаться совсем, и она уже никогда больше в своей жизни не встала на них.

Когда семья Артемьевых укладывалась спать в своем тесном домишке, почти все постели стелили на полу, а место больной девочки было под кроватью. Там она теперь не только спала, но и проводила большую часть дня. “Я только под кроватью и сидела, — рассказывала Матушка, — мне никуда выйти не давали. То ребятишки обидят меня, то большие, мать иногда наподдаст: “Уползай с дороги”. А мне обидно, ведь не просидишь под кроватью все время”.

Когда приходил с работы отец, он вытаскивал дочку из-под кровати и выносил ее в сад, где росли клубника, яблоки и сливы, и угощал фруктами. “Я часто плакала горькими слезами, просила у него конфеточек, — вспоминала Матушка. — Отец скажет: “У меня денежек нет”.
А девки получают?! А девки ребятишкам то пеленочки купят, то еще что.

— Ну, папочка, родненький, — соглашалась девочка, — я утру слезки, не буду плакать. А ты детишек возьми из люльки, меня положи туда немножко полежать, я же больная.
Побыть в люльке было большим утешением для девочки, которая в своей еще короткой, но безрадостной жизни видела так мало ласки и теплоты.

Михаил Артемович хорошо играл на гармошке, и нередко по воскресным и праздничным дням его просили поиграть на гуляниях в Дубровках. Жена, Феодосия Никифоровна, кроме церкви нигде не бывала, в свободное от работы время она хлопотала по дому, занималась с детьми и внуками.

Случалось, отец Феодосии говаривал домочадцам:“Нынче я не пойду на вечерок в гармонь играть”. И обращался к дочерям и невесткам: “Девки, сегодня и вы сидите дома, я буду Библию читать”. Послушать Священное Писание приходили и соседи. Михаил Артемович сажал Феодосию к себе на колени и начинал вслух читать Библию. “Хоть и маленькая была, — с улыбкой вспоминала Матушка, — а читает отец Евангелие, я ушки навострю да слушаю”.

Глубоко западали в чистое детское сердце богодухновенные слова Святой Книги.Не понимая многого из читаемого отцом, маленькая Феодосия уразумела, что Бог всегда помогает людям, и поэтому молила его о помощи. “Боже, Боже, сшей мне сапожки”, — обращалась она ко Всевышнему с наивной детской просьбой, так как не было у нее обувки и ножки мерзли. Сидя под кроватью, девочка,которой не исполнилось еще и двух годиков, умиленно пела: “Заступница усем, усем”, то есть “всем, всем”. Мать, бывало, подойдет к ней и скажет: “Ну что ты, косматочка моя, надо петь: “Заступница усердная”. “Мамочка, я молюсь еще: “Господи, Господи, будь со мною”, — отвечала Феодосия. В неполные три года она знала молитвы “Отче наш” и “Богородице Дево, радуйся..”.

Вскоре семья Артемьевых перебралась в другой, большой, но холодный дом, который прозвали “казармой”.

В этом доме были комнаты на четыре семьи и столовая для рабочих. Неподалеку от “казармы” находился карьер, где проходили “трудовое воспитание” разогнанные из монастырей монахини. Артемьевы подкармливали их, а те в свою очередь помогали им по хозяйству.

Одну из инокинь Михаил Артемович попросил ухаживать за больной дочерью. “Монашка, бывало, начнет читать молитвы, 17-ю кафизму Псалтири, Евангелие и меня на коленочки поставит”, — вспоминала Матушка.

Когда Феодосии было два года и три месяца, произошло событие, оставившее заметный след в ее жизни. Девочка сидела на полу, на подостланном одеяле, а мать — на лавке. Неожиданно в комнату заглянул неизвестный человек пятидесяти-пятидесяти пяти лет. Только отворил дверь и тут же спросил маленькую Феодосию: “Есть ли у вас в доме иконы?” — “А как же, — удивленно отвечает она, — и здесь, и в другой комнате. Вот икона Святой Троицы, вот Спасителя, вот святой мученицы Варвары. И лампадочка у нас красивая”.
Пришедший был в каком-то халате с фартуком, голова не покрыта, с бородой.
— Я печник, — сказал он девочке.

— Нет, ты не печник, — возразила она, — а батюшка. Ты меня спаси, у меня ножки не ходят!
— Терпи, так угодно Господу, — разъяснил пришедший. Потом он подошел к Феодосии, накрыл ее епитрахилью, прочел молитву и стал что-то говорить ей на ушко. Тут подошла мать, взяла девочку на руки и понесла ее на кухню.

“Печник” пошел за ними. Он сел у печи на лавку и стал говорить матери, чтобы девочку больше по врачам не возили и не отдавали ее в приют, как советовали некоторые знакомые. Когда “печник” сидел на лавке, полы его верхней одежды разошлись, и из-под нее Феодосия увидела светящееся одеяние, от которого разливался неземной аромат. Уходя, он сказал: “Выучи молитву преподобному Тихону Калужскому”. (Основанная им Тихонова пустынь от их деревни была километрах в ста.)

Когда вернулся отец, Феодосия Никифоровна поведала ему, как у них был “печник” и что он говорил. “Я недалеко от дома был, и никто мимо меня не проходил”, — сказал он в ответ. Так впервые явился Феодосии преподобный Тихон Калужский, Медынский, ставший ее небесным покровителем. Имя этого святого она примет впоследствии, будучи послушницей и монахиней.

“Я с малолетства никакого утешения не видела. Сестры нарядятся в кофточки, а я — в грязи. Мне против сестер было обидно. Все вышитые, приглаженные, одна я замарашка. Я заморыш была: тоненькая, лохматая, грязная, меня в речке не отмоешь, — неоднократно с горечью вспоминала Матушка о своем безрадостном детстве. — Стала подрастать немножко и больная была, да и ребятишки меня дюже обижали. Я боялась всех”.

Видя это, отец как-то и говорит: “Давай-ка ее отгородим”. Он принес домой доски, а Феодосия решила, что он хочет сделать для нее гробик: “Собьет, в овраг отнесет и похоронит”. “Я испугалась, лежу как деревянная, — вспоминала Матушка, — а он спрашивает: “Кто тебя напугал?” — “Ты напугал”. И рассказала ему о том, что подумалось ей.

Так была устроена первая келейка для будущей подвижницы. Уже тогда она не знала никакого веселья, никогда не играла ни с девочками, ни с мальчиками.
Один раз, когда деревенские девушки собирались водить хоровод, мать зовет ее:
— Ну, лохматая, пойдем, посмотрим.

— У меня же ножки не ходят, — отвечала ей девочка.
— Я тебя на руки возьму.
Мать села на лавку, посадила Феодосию на колени. Девушки завели хоровод, запели песню “Зелен туман при долине”. Услышав пение, девочка соскользнула с колен матери и быстро-быстро уползла в дом, залезла под кровать и занавесилась подзором.

Из всех невесток жалела Феодосию жена среднего брата, бездетная София. Это имя девочка выговорить тогда не могла и называла ее просто “Софкой” или “нянькой Софкой”.
Однажды, когда девочке было три года, София принесла ее в церковь. После окончания литургии обнаружилось, что Феодосия исчезла. София обыскала все уголки храма, но девочку не нашла. И ей ничего не оставалось, как обратиться к священнику: “Как хочешь, батюшка, а ищи нашу девочку в алтаре”. “Там он меня и нашел спящей под престолом, по торчащей ножке нашел. Там завешено, я туда забралась и заснула, спать очень хотелось, — рассказывала матушка Макария. — Господь мне дорогу не преградил, а им глаза ослепил”. Как известно, по церковным правилам к престолу, на котором невидимо присутствует Господь, могут прикасаться лишь священнослужители. Да и в сам алтарь ни вносить, ни вводить девочек и женщин не полагается.

Когда Феодосии не исполнилось еще полных четырех лет, она решила помыть в речке ножки и заползла на самый край деревянных мостков, с которых обычно полощут белье. Доски были подгнившие, подломились, и она упала в воду. На берегу собрались люди: кто молится, кто причитает и убивается. Прибежала и мать Феодосии. Скорее от испуга, что ее могут привлечь к ответу, стала голосить. В деревне-то знали, что к девочке дома относятся плохо.
Двоюродная сестра Феодосии по материнской линии полезла в воду и вытащила утопленницу за волосы. Безжизненное тельце несчастной девочки положили здесь же, на принесенную кем-то простыню, и принялись откачивать. Наконец она подала первые признаки жизни. Прибежавший на крик сосед Артемьевых Антон Степанович завернул ребенка в простыню и, прижав ее к себе, понес в свой дом, говоря матери: “У вас нет за ней никакого ухода, а она должна жить долго”.

Антон Семенович был поваром в кремлевском Чудовом монастыре. Но когда монастырь закрыли, монахов и служащих разогнали, он приехал в родную деревню, где и жил через дом от Артемьевых с женой и двумя сыновьями.

В амбаре (а был он в крестьянском хозяйстве одним из самых чистых мест, где в закромах хранилось зерно) у Антона Семеновича висело много хороших икон и нарядных лампад, стояло большое, от пола до потолка, Распятие. А на табурете лежала огромная, весом в полтора пуда, старинная Библия в кожаном переплете с медными застежками, которую он привез из Чудова монастыря.

“Дядя Антон”, или “Антоний Великий”, как называла его Феодосия по имени святого, которое он носил, по ночам молился в своем амбаре. Иногда говорил он и ей: “Ну, невеста Христова, что запечалилась, становись со мной на молитву”. “Я, маленькая, на коленочках стою, устану, вся замерзну”, — рассказывала Матушка. Часто приходил к Антону местный священник, служил в амбаре тайно и причащал Феодосию.

В доме у Антона Семеновича девочке жилось спокойно и сытно. Ей купили платьице, полусапожки. Хозяйка дома Аксинья ухаживала за Феодосией и нередко клала ее отдохнуть на свою кровать. Когда все уходили из дома, девочку запирали в амбаре, где она молилась, а по возвращении забирали ее в дом.

Уже в раннем детстве у Феодосии появились первые признаки прозорливости. Однажды Антон Семенович сел на лавку, забылся сном и не проснулся. Думали, что он умер, а девочка сказала хозяйке: “Тетя Аксюта, вы его не трогайте, а положите на кровать, он проспит три дня и сам проснется”. Так и случилось: через три дня “Дядя Антон” проснулся и после этого словно получил откровение,стал еще более усердным ко всему духовному. Своим домочадцам он говорил, что “время наступило нехорошее (началась “безбожная пятилетка”, во время которой планировалось покончить с религией), что надо больше молчать и очень много молиться. А Михаилу Артемовичу прямо сказал: “Из твоей дочери можно сделать божественного человека”.

Хоть и жилось Феодосии у соседей хорошо, она все же скучала по матери, поэтому ее носили домой. Так она и проживет несколько лет в двух домах до техпор, пока к соседке не приедут из Москвы на постоянное жительство ее сестры. Спокойная жизнь в этом доме с той поры нарушится, и Феодосия вынуждена будет покинуть гостеприимный дом соседей.
Чаще всего большая семья Артемьевых ездила причащаться в церковь села Кикино, которая была к ним значительно ближе. Брали с собой и Феодосию. “На коленочках всю службу простою, — вспоминала Матушка, — а отец Иван подойдет и скажет: “На тебя радостно смотреть, как ты хорошо молишься”. Мать часто говорила больной девочке: “Вот ты бедовая, у тебя Матерь Божия ножки и отняла”. А в кикинской церкви была большая икона Богоматери “Всех скорбящих Радость”.

Однажды София принесла девочку в храм и посадила ее на скамейку. Феодосия сползла на пол, добралась до этой иконы, ухватилась за ее края руками и так горько плакала, что у всех бывших в храме людей на глазах невольно навернулись слезы. Из алтаря вышел настоятель, взял девочку на руки и стал утешать ее, говоря, что Царица Небесная ни у кого ножек не отнимает. “Они у тебя просто больные, и ты так больше не говори, а то Она может обидеться”. После совершения литургии священник, придя к Артемьевым, вразумлял отца и мать, чтобы никто и никогда из семьи не говорил девочке о ее болезни. А она просила еще, чтобы он убедил родителей не звать ее больше Феёнушкой. После этого все домашние называли ее только полным именем.

София часто носила девочку в церковь: сама приоденется, Феодосию непригляднее оденет и несет ее в храм. “Я церковь очень любила, и как увижу батюшку, хочет он того или нет, уцеплюсь ему за шею и крепко-раскрепко поцелую. Батюшка Иван меня чуть ли не с крестом встречал, просфор во все карманы напихает. Возьмет меня на руки и понесет в алтарь. Люди говорят:

“Что это такая за девочка, что ее в алтарь носят?” Он очень любил со мной поговорить. А то домой затащит, на широкую лавку посадит, чтобы мне удобнее было. Я боялась: он как огнем пылал — такой свет от лица был. Я бы поела у него за столом, но боялась до смерти. Я даже на него лишний раз боялась поглядеть”. Судя по всему, отец Иоанн догадывался об особых небесных дарах Феодосии и ее избранничестве. Сам же он умер в день Светлого Христова Воскресения в своем храме, в полном священническом облачении.

“Я незнамо как молилась Матери Божией и просила: “Исцели меня от болезни, прости меня, если я грешная”. Плакала, просила Царицу Небесную, а Она явилась во сне и говорит: “Что ты плачешь, что ты убиваешься? Ну что теперь делать, раз ножки не ходят?” — рассказывала Матушка. — Я молитву к Ангелу-хранителю никак не могла запомнить и очень плакала. “Ладно, буду тебя учить”, — сказала Матерь Божия. Я так запоминала: увижу Ее во сне, Она скажет: “Давай почитаем. Я буду читать, а ты запоминай”. Она два раза прочтет, и я запомню. Она в память мне все уложила, и я стала читать, как по лесенке. “Теперь ты никогда не забудешь”, — сказала Царица Небесная девочке, которой было в ту пору пять лет.

Тогда же врачи хотели сделать ей операцию и “нарастить жилы” на ногах, чтобы они могли разгибаться. В больнице Феодосию подготовили к операции, сделали наркоз, хирург взял в руки скальпель, но через мгновение в ужасе отпрянул со словами: “О, Господи, прости”. Пришедшего в себя доктора стали расспрашивать, что случилось, почему он не делает операцию. “Небесная стража стоит и не отступает”. Ему грозно было сказано, что это дитя нельзя трогать! В больнице пролежала Феодосия с Рождественского поста и до лета, а потом ее выписали.

Ей было около семи лет, когда ее ноги до самых колен покрылись язвами. Девочка взывала к Матери Божией и Симеону Богоприимцу о помощи. “И вот под Воздвижение лежу, прошу Матерь Божию: “Пришли какого-нибудь угодничка, чтобы хоть половину ран снял”. Была светлая лунная ночь, двенадцать часов пробило. Смотрю, кто-то в светлых одеждах отодвинул стекло в окне и крикнул мне: “Матушка Феодосия, скажи матери, чтобы она сходила на огород, сломала капустные листики и положила тебе на ножки”. А у нас такая большая капуста была, — говорила она, — что листом ножку можно два раза обернуть. Сделали, как было сказано, я три дня спала, и ножки зажили. Вот какую маленькую, а уже Матушкой называли”, — добавила она.

“Когда пришло время идти в школу, как же я плакала, до боли в сердце, — вспоминала матушка Макария. — Все мои ровесники в школе, а я больная. Я, как увижу учительницу, кланяюсь ей в ноги: “Миленькая, возьми меня учиться”. А потом обратилась к Матери Божией: “Владычица, зачем Ты меня оставила, я же буду неграмотная. Матерь Божия, научи меня всему небесному, Ты же не хочешь, чтобы я осталась темной”.

II

В восемь лет в жизни Феодосии произошло событие, изменившее всю ее дальнейшую судьбу. Однажды она заснула как обычно, а на следующее утро, когда ее стали будить, не добудились. Решили, что наконец-то Господь услышал их просьбы и призвал ее к Себе. Отец отвез девочку в больницу, где ее осмотрели и сказали: “Если она через четырнадцать дней не проснется, тогда действительно не уснула, а умерла”. Так особым смотрением Божиим Феодосию сразу не похоронили и не сделали вскрытие, а положили в мертвецкую.

Девочка не умерла, а погрузилась в летаргический сон. В те дни, когда ее тело, холодное и бездыханное, лежало рядом с покойниками, душа пребывала в загробном мире. Ангел-хранитель показывал ей райские обители.

“В раю всегда тепло, всегда солнце, — рассказывала Матушка о том, что увидела таким чудесным образом почти шестьдесят лет тому назад, и воспоминания ее о Горнем мире были удивительно свежи и ярки. — Там и солнце не такое, как здесь, оно большое-большое. И цветы цветут всякие, есть и небесные, есть и такие, как на земле. Трава там зеленая, красивая и все дорожки ровные и чистые. Сады очень хорошие, и яблоки сладкие. Они очень-очень красные и словно медом налитые. Птички на деревьях и маленькие, и большие, подумаешь, что люди поют, а это птицы”.

Когда Ангел собирался ей показать в райских селениях что-то новое, то сажал ее себе на спину и пояснял, куда они полетят. Показал он Феодосии чертог, где пребывает Сам Христос и где самый сильный свет в раю. Вокруг чертога — высокая ограда; когда же открывались ее врата, то словно звонили колокола. Со Христом за этой оградой находятся лишь самые близкие к Нему: Богоматерь, Иоанн Предтеча, святитель Николай…

Ангел-хранитель показал Феодосии и огромный, весь словно золотой и прозрачный храм. “Там чертог такой большой поставлен, что нельзя определить, сколько в нем места, — рассказывала она, — чтобы все праведники зашли в этот чертог на службу. А в алтаре того храма престол,на нем Евангелие и Крест. От престола вода так и течет, такая серебристая вода. По нашему земному времени, с одиннадцати ночи собираются в чертог все священники со Христом во главе и на небе совершается великое таинство. Священники там служат в таких же облачениях, как и на земле. Ангелов в той церкви много и все служащие — с кадилами. А поют так красиво и громко, что и передать нельзя”. Девочка спрашивала:
— А почему здесь в церкви нет икон?

— А зачем нам иконы, — слышала она в ответ, — ведь мы все здесь живые.
— А когда мы пойдем на службу в церковь? — обращалась она к Ангелу-хранителю.
— Тебе еще рано. Вот будешь здесь второй раз, тогда и пойдем.

Вокруг себя видела она множество Ангелов в белых, розовых, желтых одеждах. Когда они подлетали, то складывали свои крылья, прятали их под одеждой и ничем уже не отличались от людей. “А Архангел Михаил главнее всех. Он работу имеет грозную, а видом не грозный и ходит большей частью в красном одеянии, — продолжала свой рассказ матушка Макария. — Он такой красивый-красивый, глядела бы на него и не нагляделась. Они всегда втроем: Архангелы Михаил, Гавриил и Рафаил. Ростом Архангелы не особо большие. Одежды у них длинные, будто шелковые, ветром колышутся. Все они кучерявые незнамо какие, на голове ленточка, сзади завязана, а кончики свисают. Гуляют они на главном дворе”.

Поведала она и о тех, кто удостоился за свою праведную жизнь пребывать в раю. “Там все молодые, радостные, красивые, стариков нет. Матерь Божия один раз скажет, кому и какие одежды шить. И на одеждах у них надписи большими буквами: слева — небесный чин, а справа — имя.

Мы здесь нетерпеливые, а там, на небе, только радости текут. Ту красоту не сравнишь с нашей жизнью. В Небесном Царстве есть обители, как у нас монастыри, подряд стоят и настроено их столько, что не счесть никогда. И звон там никогда не прекращается.
Живут в маленьких домиках со словно стеклянными окнами, но без рам. Народу незнамо сколько, сколько построек, как пройдешь — удивишься. А как там светло, как красиво!
Самая красивая среди всех — Матерь Божия. Она то в голубых, то в розовых, то в темно-красных одеждах. Приходила Она, и с Ней были Иоанн Креститель, Илья Пророк, Николай Чудотворец и святая Екатерина. А несколько раз около Нее был Тихон Калужский. Он знал тогда, — поясняла Матушка, — что я буду Тихоной зваться и меня приноравливал. Но в Царстве Небесном Матерь Божия находилась меньше, а всего более пребывала Она на земле, где помогала тем, кто Ее молил о помощи.

Душу умершего человека берут три Ангела: один исповедует, другой причащает, третий несет на небо. Все, кто поступают туда с земли, под надзором, и Ангелы-хранители их охраняют. За новопреставленными они следят до сорокового дня, чтобы никуда не забрел. И вот подходит сороковой день, когда определяется, куда пойдет душа. Интересно смотреть, — рассказывала с улыбкой Матушка, — как суд идет, как и другие Ангелы собираются вокруг того, у которого душа, над которой вершится суд, как Ангелы сообща заступаются за ту душу…”

Видела Феодосия и некоторые мытарства. “Те, кто не будет спасен, идут туда, где “черные” обитают”, — поясняла она. “Я боюсь”, — говорила девочка Ангелу-хранителю. Но тот ее успокаивал: “Тебе нечего боятся, я всегда с тобой”.

Запомнила она одно из мест мучения грешников. Оно — словно длинный и мрачный коридор без конца и края, где в комнатах-нишах томились и рыдали несчастные. Видела и “смертное поле” с мучимыми грешниками, и “мороженое северное поле” — долину, которую глазом не окинешь, и рассказывала, как сидят там на льду молочницы, подливавшие воду в молоко, и отделяют его от воды.

“Я там побыла полдня, — рассказывала матушка Макария, — а Матерь Божия уж ищет: “Где моя мученица?”

Когда Феодосия была в раю, то она очень плакала и вновь просила Царицу Небесную исцелить ей ножки или оставить ее там. Матерь Божия сказала, что здесь она не останется, а пригодится на земле. “А я не оставлю тебя”, — пообещала Она Феодосии.

Перед тем как проснуться, девочка видела, как к ее бездыханному телу подошли два Ангела, каждый с кувшинчиком, и один спросил другого:
— Какую воду дадим ей, живую или мертвую?
— Живую, — отвечает Ангел-хранитель.
— А как ты дашь ей живую воду?
— Я сам волью ее.
После этого тело девочки стало теплеть и она пробудилась. Нагая, она доползла до двери и с большим трудом выбралась на волю. Увидевшие ее люди пришли в ужас — мертвая воскресла!

“Воскресшую из мертвых” девочку родители повезли причаститься в церковь все к тому же отцу Василию, предсказавшему во время крещения ее судьбу. В этот день батюшка исповедал Феодосию и говорил с ней полтора часа, а она смиренно стояла на коле ночках и плакала. Ждавшие своей очереди люди говорили друг другу: “Маленькая, а такая грешная, раз батюшка ее так долго исповедует”. Между тем, он наставлял юную избранницу Божию, как ей следует жить, как молиться, как отца и мать почитать.

Теперь уже сам отец все чаще говорил о дочери: “Этого ребенка надо божеству учить. Пусть она божеством наслаждается, а мы весельем”. “Я росла — никаких песен не знала, меня от всего этого удаляли, — говорила Матушка. — Отец даже никогда мне не показывал, какая есть гармонь. “Раз ты такая больная, так для чего тебе это? Ты будешь взрослая, будешь по гармони скучать”. Ему вторила мать: “Ты никуда не годная, молись Богу, Он тебе во всем будет помогать”.

“Отец никогда плохим словом мать не называл, только повторял: “Фенюшка моя, поди, я тебя поцелую”. А я отцу: “У тебя одна Фенюшка счастливая, а другая несчастная. Ты бы лучше меня, несчастную, поцеловал”. Не только в детстве, но и в последующей жизни не видела она ни ласки, ни утешения.

Дети в семье Артемьевых росли в строгости и каждый день подолгу стояли на молитве на коленях. “Зовут меня на молитву, — вспоминала Матушка, — а я сама грязненькая, голова нерасчесанная. Становлюсь на коленочки, на коленочках молюсь. С четырех часов утра молилась в одной рубахе и ножки разутые. Матери Божией молилась я, разутая ли, раздетая, простоволосая, а все молилась. Онаменя жалеет, а я говорю: “Матерь Божия, у нас маленьких много, совсем маленьких детей, им тоже холодно, крошечек жалко”. Отец увидит и говорит: “Что ты дрожишь?” — “А ножки замерзли”, — отвечаю ему.

Он на мать сердится: “Ах ты какая, у ребенка ножки замерзли, хоть бы ты коврик постелила”.Когда старшие уходили или уезжали из дома, младших детей оставляли теперь на попечение Феодосии. Да и по хозяйству она немало помогала матери: сучила нитки, вязала — была смышленой, все схватывала на лету, хотя ее специально никто не учил. “Я была верткая, худенькая, — вспоминала она, — самовар к спине привяжу и ползу на реку чистить. Белье с матерью поплескала, а восьми годов корову уж доила. Мне скажут: “Возьми уздечку, дай корове хлебушка, голову ей нагни, уздечку надень и к загородке привяжи, чтоб не мотала головой”. И корова стояла, хоть бы шелохнулась. А я молоденькая, руки цепкие, доила хорошо и быстро. По целому ведру надаивала и в вымени не оставляла. Очень любила козляточек и ягняточек и за ними ходила. Я только и думала: “Господи, какая я несчастная, ходила бы за скотинкой, никуда бы ее не отдала. Как любила я их, сколько я их раз поцелую…”

По-разному складывались у Феодосии отношения со сверстниками. Лицом была она тогда пригожая: волосы черные и густые, а глаза голубые-голубые. Вот только ноги не ходили, не разгибались. Девочки дразнили ее: “Тебя замуж никто не возьмет”. На это она отвечала им:
“Ваши женихи с ножами и палками, а мой Жених с кадилом и крестом”. Так говорила она о Христе.

“Я была отчаянная, бедовая: они на ногах, а я на коленках и их перегоню”, — рассказывала Матушка. Темне менее каждую минуту чувствовала Феодосия большое неудобство от болезни. “Я все время плакала: то ногу на что наткну, то обожгу о крапиву”. Отец смастерил для дочери колясочку, на которой ее возили теперь в церковь. Мать же брала ее с собой всегда на чьи-нибудь похороны. В этом случае девочка захватывала с собой тот или иной гостинец или игрушку. На похоронах всегда оказывались дети, они просили у Феодосии Никифоровны разрешения покатать больную девочку, а таодаривала их тем, что припасла заранее. Сидит так она в колясочке, поет молитвы или духовные стихи.
Однажды, когда ей было десять лет, весь день пела она заупокойные стихи, а мать ее спрашивает:

— Что это ты все заупокойное поешь?
— А Аксютка (сестра) умерла.
— Почему ты знаешь? Нам ведь не сообщали.
В тот вечер действительно принесли телеграмму с сообщением о смерти сестры.
О внутренней жизни Феодосии мало кто тогда догадывался. Уже в детстве ей было открыто то, до чего великие христианские подвижники доходили после долгой и упорной духовной работы. До одиннадцати с половиной лет небожители являлись ей во сне и учили, как следует освящать воду и масло и какие молитвы при этом следует произносить.

“Я была памятливая и бойкая, все и перенимала”, — говорила она о себе. Лишь тогда Царица Небесная разрешила Феодосии принимать народ и исцелять духовные и физические недуги. Люди приходили в дом к Артемьевым и, увидев совсем еще маленькую девочку, говорили с удивлением, а чаще с недоверием: “Маленькая, худенькая и будешь нам помогать?..” — “За ваше неверие недостойны вы, чтобы вас принимать”, — отвечала им девочка. И они уходили от нее лечиться к жившей неподалеку знахарке Анастасии.
Как-то пришла из соседней деревни Новикове женщина и обратилась к Михаилу Артемовичу: “Где у тебя бабуся, которая исцеляет? У меня петух ослеп”. — “Нет у меня бабуси, — отвечает он ей, — а есть девочка”. Полученной от Феодосии святой водой женщина окропила больного петуха, и он прозрел. Это было первое исцеление по молитвам двенадцатилетней девочки.

С той поры стали к ней приходить люди из ближних и дальних деревень и сел. Просили вылечить их больную скотинку. А спустя некоторое время они начали говорить ей: “Что же ты все только скотинку поправляешь, полечи и нас”. Феодосия давала им освященную воду, молилась за них, наставляла, как следует и им молиться Иисусу Христу и Матери Божией, и приходившие получали исцеление. Словно свеча среди мрака безбожия была возжена Господом эта дивнаяюная подвижница и поставлена на служение Богу и людям. А оно заключалось не только в том, чтобы исцелить физический недуг больного. Важно было через соприкосновение с благодатью привести человека к Богу.

Настоящее жизнеописание было бы неполным, если бы мы не рассказали здесь о том суровом времени, когда в стране велось ожесточенное наступление на Церковь. Искоренение религиозного сознания в народе было одной из государственных задач. “Выкорчевывание религии” из жизни человека и внедрение безбожия велось широким фронтом. Осуществлявшаяся тогда на селе коллективизация разрушила жизненные устои и быт крестьянства. В 1930-е годы Церковь оказалась разрушенной до основания, тысячи храмов закрыты и разорены, большая часть священно- и церковнослужителей, а также монашествующих расселены в лагеря.(1) Обращение новых людей в веру совершалось через таких благодатных Божиих избранников, как юная Феодосия.

Со временем дом Артемьевых стал пустеть. Софья, больше всех любившая больную девочку, уехала в Ленинград. Выходили замуж и разъезжались с мужьями сестры. Началась Великая Отечественная война, и на фронт забрали всех братьев, а затем и отца. Вскоре их родную деревню занял враг. Фашисты отобрали у Артемьевых корову, и четверо совсем маленьких детишек остались без молока, хорошо хоть телку успели зарезать на мясо. Невестки с младенцами стали разъезжаться по своим родным домам. А вскоре и сама мать, забрав имущество, уехала в Калугу, к родному брату. Больная девочка совсем одна остается в большом опустевшем доме, в единственном платьице и без куска хлеба. Ее бросили умирать… Случилось это Успенским постом, за три дня до праздника Успения Божией Матери, то есть 25 августа 1941 года.

Когда немцы занимали деревню, местные жители, положившись на волю Божию, привели всех своих маленьких детей в дом к Феодосии, оставили кто что мог из продуктов, а сами ушли прятаться в лес. Так около юной избранницы Христовой оказалось 36 детей. “Я зажгла 7 лампад и 12 свечей. Одного младенца взяла на руки, стою на коленочках, молюсь Богу”, — вспоминала Матушка. Узнав откуда-то, что в этом доме прозорливая девочка, пришел немецкий офицер и обратился к Феодосии через переводчика с таким вопросом:

— Скажи мне, девочка, где моя хозяйка и как ей живется?
— Она сейчас много терпит невзгод, — отвечала она ему.
— А как ей помочь? — вновь спросил офицер.
— Она все перетерпит, и, когда вернетесь, ей станет легче.
— Мы нигде не видели, — вновь говорил он, — чтобы так молились Богу, как ты. Хорошая маленькая девочка, тебя надо в Германию, там любят, кто много молится Богу.

Он написал записку, дал Феодосии и сказал: “Ты никому не открывай дверь, а эту бумажку подай в окно, и тебя никто не тронет”. Так она и поступала, а на улицу не показывалась.
После ухода немцев многие жители, возвратившись в свою деревню Карпове, остались без крова. И в дом, где жила прежде семья Артемьевых, поселился колхозный бригадир.
— Девочка, — сказал он Феодосии, — как я возьму тебя к себе, когда у меня своя большая семья?

— Ладно, тогда я уползу на улицу, — отвечала она ему, — а там будет видно.
— Ползи-ка ты в сельсовет, попроси там кров, — посоветовал ей бригадир.
И больной девочке ничего не оставалось, как покинуть родной дом и ползти в деревню Заголовка, где располагался сельсовет. “Без матери на крик кричала, не знаю, куда ползти, — рассказывала, вспоминая, Матушка. — Я ж дорог не знаю, не могу встать на свои ножки, раз Господь так обездолил”. К счастью, встретилась на дороге женщина.
— Куда ты ползешь, куда тебе надо?

— В деревню Заголовка, — отвечала со слезами Феодосия.
— Так в Заголовку тебе надо через Манино и по тропинке.
“До деревни доползла — света не видела. Плакала, ноги в кровь, платье в клочья разодрала. Нашла сельсовет, без сельсовета ни к какому жилью не пристроиться. Председатель спрашивает: “Куда ты?” — “А на весь белый свет у меня никого нет, — отвечает ему девочка, — мать уехала в Калугу”.

Председатель пожалел Феодосию, стал ходить по уцелевшим дворам, однако безрезультатно: никто не соглашался пустить в дом несчастную девочку. И пришлось ей жить где попало и чем попало укрываться от стужи и ненастья. “Я была тогда маленькая, легонькая. Я под сарай залезу или в сено закопаюсь. Так в зиму и осталась на морозе. На снегу тяжело, голая по улице ползала, никто не покрыл, — со слезами на глазах рассказывала она. — Под сарай залезу, закидаюсь кое-чем, а то в снег зароюсь.

В снегу выкопаю ямку, комочком лягу, под лицо руку положу, так и сплю. На мне все сотлело, тело было заскорузлое. Снежок кушала: чистенького снежка цепну в ручку и в рот. И питалась — бересту сверну, а кто хлеба даст, то он замерзнет, не укусишь. А летом траву ела, цветочки ела. Грязную воду пила, зачерпну — какая была вода мутная.
Солнышко запечет — голову греет, а подо мной мокро — снег тает. А я сама кое в чем, одни лохмотья, грудь лишь прикрыта. Заберусь на завалинку, на соломку, мне теплешенько, хорошо, и молилась Господу”.

Так и жила в эти военные годы хрупкая и больная телом, но возросшая духовно девочка. “Очень сильно Богу молилась, молилась безпрестанно”. Каждый день она была готова умереть, а потому и пела заупокойные стихи. Два года без одного месяца прожила так Феодосия на улице. Испытания, выпавшие на долю девочки-подростка (700 дней на улице с трескучими морозными зимами и пронизывающими насквозь ветрами), кажутся выше человеческих сил. Однако благодать Божия помогала ей превозмочь все невзгоды.
В 1943 году, когда Феодосия находилась в деревне Ларинки, ей явилась Царица Небесная и сказала:

— Хватит тебе жить на улице, тебе надо уходить в дом.
— Кто же меня возьмет? — спросила девочка.
— Сегодня за тобой придут.

И действительно, Феодосии повстречалась одна пожилая женщина. “Иди ко мне, я тебя покормлю, — сказала она, — какая ты тощая”. Ее избенка стояла на краю деревни. Женщина оказалась человеком добрым и к девочке отнеслась очень сердечно.
Семидесятидвухлетняя монахиня мать Наталья, шла в тот день в село Дуброво, где управляла церковным хором. Дорога была дальней, и она решила передохнуть у своей хорошей знакомой в Ларинках.

— Что это за девочка у тебя? — спросила она хозяйку.
— Подняла ее на улице, — сказала та.

— Я священника позову, — предложиламать Наталья, — девочку причастить надо.
Она пришла в церковь, рассказала настоятелю о Феодосии и попросила причастить ее. После службы взяла его облачение и поспешила обратно. “Пришел священник, а я — грязная, лохматая, все на мне сопрело, ничего нет. Мать Наталья развязала свой большой плат с кистями и укрыла меня им, а батюшка причастил”. А потом мать Наталья взяла Феодосию к себе.

В свое время мать Наталья, однофамилица девочки, была монахиней Вяземского Аркадиевского женского монастыря. Когда его закрыли, она поселилась в пятидесяти километрах от него, в селе Тёмкино, у сестры Екатерины, с которой вместе и жила. Старая монахиня обшивала окрестных жителей. Была она добрая, сама не поест, а человека покормит. И “до смерти любила она ребятишек”.

Однажды, когда началось время гонений и она была посажена в тюрьму, явилась ей Заступница Небесная и сказала: “Все монахини, сидящие здесь с тобой, записаны на смерть, а ты будешь ухаживать за больной в своем доме”. Эти слова она запомнила на всю жизнь. ВФеодосии мать Наталья как раз и увидела тот дар Божий, ту самую больную, о которой было ей много лет назад откровение. Прежде она хорошо знала семью девочки, догадывалась и об особом о ней промысле Божием. В свое время она даже просила у ее отца: “Отдай ты мне свою больную девочку”, — но он не согласился.

Привезя Феодосию в свой дом, мать Наталья начала расчесывать ей волосы. Расчесывает и плачет от жалости, так были спутаны они, по одной волосинке разбирала. Попросила у людей стиральной соды и в ней отмачивала грязь на волосах. Вымыла девочку, одела ей рубашечку, посадила на печку. “Ты полежи, — говорила она, — а я одеяло буду стегать. Отогревайся, хватит тебе на улице сидеть”.

Изба, где жила мать Наталья, стояла почти на самом краю села, у дороги. Была она очень маленькой и плохонькой, с подслеповатыми оконцами и выщербленным полом, устланным соломой. Обстановка бедная: стол, кровать да широкая лавка у окон. Иконы и лампадки в углу над столом были единственным украшением дома.

Мать Наталья поставила для девочки маленькую кровать, постелила сена, накрыла холщовой тряпкой, а самой пришлось спать на печи.
Сшила она девочке черное и белое платьица, кофточку, связала носочки, а на ноги сшила стеганные на вате бурочки, и говорит: “Теперь я тебя никуда не пущу, мне с тобой лучше”. — “Была она в ту пору хоть и старой, но сильной, возьмет меня на руки и несет”, — вспоминала матушка Макария.

Мать Наталья управляла хором из 17 человек и каждый раз ходила на службу в Дуброво за десять километров в один конец. Певчие, как и она, жили в Тёмкино (здесь к тому времени храм уже был разрушен, и они также были вынуждены трудиться в Дубровской церкви) и ходили туда вместе с матерью Натальей. Часто они все вместе собирались в доме монахини и очень красиво и задушевно пели старинные духовные стихи-“Я на кроватку взберусь, лягу на подушечку и лежу, молюсь да слушаю”, — рассказывала Матушка.

Ей очень-очень хотелось петь вместе с ними, но в хор ее не принимали, хотя голос у нее был очень высокий и красивый и тонкий слух. Феодосия не раз пробовала подпевать им, но женщины насмехались над ней: “Во-о, никудышная, а голос како-ой! Смотри, как высоко подпевает!” Местным властям такие спевки не нравились, не по душе им была и старая монашка. Очень часто, в месяц по нескольку раз, ее вызывали или уводили в милицию, в райцентр, за четыре километра от села.

Отец Феодосии был убит на войне в 1944 году, не стало и братьев. Мать же вскоре приехала из Калуги в чем была. “Я тебя не возьму к себе, — говорила ей мать Наталья, — у нас и так тесно, да и хлеба негде взять. Если хочешь, можешь забирать свою дочку”. И Феодосии Никифоровне ничего не оставалось, как искать на старости лет другое пристанище. Умерла она в день своего Ангела в 1948 году.

В доме матери Натальи почти все работы по дому вскоре легли на плечи Феодосии. На коленях ползала она, мыла пол, обихаживала скотину — козу и поросенка, кормила кур. А в свободное от этих трудов время еще и вязала шали.

Спать в доме матери Натальи ей было некогда. Утром старая монахиня лишь печку затапливает, а девушка уже на молитву становится. Молилась она каждый день с шести утра до двенадцати дня, а кроме того, еще ночью вставала на полунощные молитвы.
Мать Наталья любила Богу молиться. Обычно сидит, шьет что-либо, а время подойдет, прекращает работу и встает на молитвенное правило. Поцелует Феодосию и спросит: “Хочешь слушать Псалтирь? Тогда я вслух буду читать”. Феодосия любила чтение этой богодухновенной книги: “Псалтирь — хорошая книга, она прямо оживляет человека. Мать Наталья читает, а я только радуюсь, потому что все чтение незнамо какое хорошее”. Так старая монахиня пела и читала, а девочка, не выпуская из рук работу, слушала. А иногда ляжет мать Наталья на печку погреться и рассказывает девочке, как жила она в Аркадиевском монастыре, каков был монастырский уклад.

Тем не менее в этом доме девочка приживалась трудно, мать Наталья была человеком строгим, и “что взять, то надо было у нее не единожды спросить, а я обидчивая, — вспоминала Матушка. — Она такая крикунья была, раскричится, а я говорю: “Уйду от тебя”. “Неужели ты это сделаешь?” — испугается она и замолчит”.

Питались они очень скромно: вместо хлеба — лепешки из жмыха, а вместо супа — пустая похлебка. Коза давала всего один литр молока в день.

Феодосия вновь принимает и исцеляет больных. “Я как стала принимать народ, говорю им: “Приидите, чада, послушайте мене, страху Господню научу вас” /Пс. 33,12/, — вспоминая, рассказывала старица. — А они мне: “А зачем нам твой страх, когда нам своего хватает? Итак кругом страх, нам этого довольно”. И действительно, конец 1940-х — начало 50-х годов было временем не только голодным, но и суровым. Страна залечивала послевоенные раны, лагеря наполнялись новыми заключенными, и жизнь людей была очень тяжелой.
Мать Наталья очень берегла Феодосию, ни на минуту не оставляя ее одну, а когда уходила из дома, то крепко-накрепко закрывала ее. Если кто-то из мужчин подходил к дому, она прятала ее на печку или за занавеску. И постоянно говорила ей: “Где есть мужчина, туда не ходи, а то мне за тебя на том свете придется горько плакать”.

Феодосия к той поре стала красивой взрослой девушкой. У нее были длинная и толстая черная коса и все такие же голубые, небесного цвета глаза. Одевалась она всегда очень скромно: “Я была как бесприданница — два платьица и рубашечка, и вся моя одежда помещалась в небольшом посылочном ящичке”.

Каждый месяц вызывали ее в райцентр за четыре километра на комиссию. “Не стали ли ходить у тебя ноги?” — спрашивали ее там и смеялись. — “Гордиться и вам не годится, — отвечала им девушка, — думаете, и я не могла б сидеть среди вас? Да Бог не привел”. И только молила Христа: “Если Ты так сотворил меня, пускай будет по-твоему”.
Молодость всегда берет свое, но Феодосия избегала соблазнов. “Я компании никогда не видела и за столом никогда не была. Надо очень крепко Бога молить, чтобы Он помог пережить молодые годы”, — скажет она потом.

III

Когда Феодосии исполнилось двадцать лет, иеромонах Василий со священниками отцом Александром и отцом Викентием собрались вместе в небольшом домике в деревне Девятково, отслужили соборно литургию и затем, исповедовав и причастив девушку, постригли ее в послушницы с именем Тихона в честь преподобного Тихона Медынского, Калужского. “Я сроду не пила, а мне хотели тогда немножко кагору дать, дак я так его пихнула, что он разлился”, — рассказывала схимонахиня Макария. И ни разу в своей жизни она не выпьет ни глотка вина.

Враг рода человеческого не мог терпеть постнической, подвижнической жизни Тихоны и всячески старался нарушить ее покой, помешать ее молитве. Начал донимать женщин одержимый нечистым духом сосед Иван, по прозвищу Жук. Придет к ним под дверь или под окна и кричит: “Буду вас ножом резать, давайте мне денег”. И сколько ему вздумается, столько и просит. Не давал он и бесплатно брать воду из общего колодца и за каждое ведро требовал платить ему по рублю, а тогда это были деньги немалые. А то встанет под окно и начинает искушать послушницу блудными речами.

Как-то приезжали к Тихоне лечиться мужчина и женщина из Москвы. Девушка-подвижница исцелила их от болезни. Расспросив старых женщин про жизнь, узнали они, как злой сосед мучает их. “Напишите об этом письмо, а мы передадим его “хозяину страны”. Сказали они и о том, что работают в Кремле.

Спустя некоторое время мать Наталья оштукатурила свой домик, а сосед Иван по свежей штукатурке размашисто написал бранные слова. А на другой день после этого приехало на машине столичное начальство в форменных и штатских одеждах. В селе все перепугались:
“Из Кремля приехали с проверкой”, — говорили друг Другу шепотом. Мать Наталья плачет, нянька Екатерина, так ее звали по деревне, плачет, а приехавшие расспросили их, поговорили с Тихоной, которая рассказала, как старую монахиню по несколько раз в месяц уводят в милицию. После этого и сосед на какое-то время унялся, и мать Наталью милиция оставила в покое. Летом 1951 года Тихону возили в Свято-Троицкую Сергиеву Лавру, где она причастилась Святых Христовых Тайн. Открыли для нее, как для почетного гостя, стекло раки преподобного Сергия Радонежского и поднесли приложиться к его мощам.

Тихоне очень хотелось изучить Пасхальный канон, а была она неграмотная, канон же со слуха не запомнишь — он большой. Послушница стала молиться Божией Матери и просила помочь ей. Владычица явилась Тихоне и велела повторять за Ней слова канона. Так она запомнила его навсегда.

В своей жизни Тихона очень много болела, в том числе и воспалением легких, а в двадцать лет у нее выпали все зубы. В 1957 году, когда копали картошку, она выбирала ее из земли и простудила почки. Пять месяцев лежала Тихона в районной больнице, в четырех километрах от села. К тому времени мать Наталья и нянька Екатерина были очень стары и не могли носить ей передачи, амясного она ничего не ела. Хорошо, темкинские женщины приносили ей топленое молоко, да столько, что его хватало для всех больных в палате.

С собой в больницу взяла Тихона молитвослов, который передавался там из рук докторов к медсестрам и больным, и все они списывали нужные им молитвы. Книга эта в то время была редкой, а потребность в молитвах к Богу, Царице Небесной и святым угодникам Божиим была велика. Тогда же назначили ей пособие за погибшего на войне отца в размере 8 рублей в месяц.

Тихона очень страдала от того, что не могла посещать храм и причащалась от случая к случаю. А тут приехала к ней в очередной раз знакомая алтарница, работавшая в серпуховском храме, и стала звать ее к себе в гости. И “ради храма” да в силу сложившихся обстоятельств согласилась она поехать в Серпухов, оставив старым женщинам причитающееся ей пособие.

До станции Тёмкино довезли послушницу на телеге, дальше часа два-три ехали на поезде, а затем несколько часов везли ее до места на машине.

“Пригласили меня в храм для утешения, а попала на страдание, — рассказывала Матушка. — Ради храма большой голод терпела. Хозяйка, бывало, скажет: “Теперь пост, воды возьми”. А то сварит горшок каши, в печке оставит, а хлеба куска не даст и уйдет на целый день. За девять месяцев только три раза поела супа”. Часто приходили навестить Тихону обращавшиеся к ней за помощью женщины, а она под замком. У закрытой двери постоят, под окошком походят, а гостинец передать нельзя: в окне две рамы, да форточка одна. Так и сидела она целыми днями впроголодь.

Наконец на Пасху отвезли ее в храм. Одела Тихону хозяйка в свое рваное пальто, да и то без пуговиц. Сидит Тихона в храме на клиросе, недалеко от певчих. Подходит к ней священник, а она и говорит ему: “Прости меня, побирушку, — праздник у меня такой большой, а на мне все рваное, ничего у меня нет”.

Спустя девять месяцев вновь Тихона в селе Тёмкино. Мать Наталья и нянька Екатерина совсем состарились, дома ни дров, ни еды. “Приехала, сразу две машины дров заказала, — вспоминала Матушка, — старые удивляются: “Сыночки, кому вы дрова привезли?”

— Это вам, бабушки.
— А кто же вам приказал?
— А у вас больная живет, она и приказала.
“А денег мне Христа ради дала знакомая Устинья, у нее сын на большой работе был, хорошо получал. Она говорила, давая: “Что ж они старые, а в лес за дровами ходят, одна несет полено, другая вязанку. Не замерзать же тебе”.

Вновь пошел к Тихоне за исцелением больной люд, и приносили ей кто рубль, кто три рубля, а кто и пятерочку. Тихона смогла на эти деньги даже построить домик из двух равных половин: одну-себе, а другую — для старых женщин.

Мать Наталья не раз говорила Тихоне: “Ты нас похоронишь и тогда пойдешь в монашки”. Заранее сшила ей Два подрясника, купила широкий форменный ремень, переделала его в монашеский и все это подарила девушке-послушнице, сказав: “Тебе пригодится, когда будешь монашкой. Скоро-скоро будешь подряснички носить”.

Нянька Екатерина умерла на Отдание Пасхи, в возрасте ста четырех лет, а мать Наталья перешла в иной мир за неделю до Рождества Христова, прожив на земле от роду девяносто семь лет. После ее смерти Тихона видела мать Наталью во всем белом-белом: она подошла к ней и поблагодарила ее.

Незадолго до смерти старой монахини Тихона как-то услышала стук в дверь. “Кто там?” — спросила она, но никто не ответил. Подползла к двери, отворила — никого нет, а слышится женский голос: “Тебе здесь больше нельзя жить, надо отсюда уходить. Я буду тебя переселять”. И еще раз, когда сидела она за столом с матерью Натальей, слышала тот же голос: “Я тебя буду переселять”.

Некоторое время спустя после похорон пришел к Тихоне председатель сельсовета и сказал: “Матушка, покупай себе дом. Этот подписан племяннику, да и сосед не даст тебе спокойно жить, грозит тебя зарезать, ему твоя усадьба нужна”. В инвалидный дом ее не взяли, сказав: “Ты будешь здесь Богу молиться и людей развращать”. И пришлось ей кое-как собирать деньги, чтобы купить стоявший в другом конце села недостроенный дом, в котором проживет она более двадцати лет и где окончится ее земной путь.

Из деревни Поповка пришли к ней две женщины, Мария и Татьяна, согласились жить у нее по месяцу и вести домашнее хозяйство. “Тогда я была чистая, каждый день меня переодевали, и кровать чистой была”, — рассказывала она.
Если до этого народ приходил к Тихоне от случая к случаю, то теперь требующие исцеления и ее молитвенной помощи шли весь день с утра до вечера. Чаще стали появляться тяжелобольные, одержимые злыми духами, испорченные колдунами. И на всех Тихона находила и время, и духовные силы.

Приходили и злые люди. Они не могли примириться с тем, что Тихона избавляла несчастных людей от их злых козней. Кто-то по злобе своей обманным путем ее трижды предает земле. С того времени у Тихоны стала сохнуть и сильно болеть одна нога, и послушницу все время тянуло полежать на земле.

О каждом человеке есть промысел Божий, тем более о таких, как Матушка. Еще в детстве ей было предсказано, что она примет монашество в преклонных летах и постригать ее будет молодой Донат. Старая монахиня Евлалия из Калуги убедила Тихону принять монашество. “Только тогда, — говорила она, — твой недуг пройдет”.

Матерь Божия приводила к Тихоне людей разными путями. Так, в 1950 году некая Наталья, жившая в селе Троицкое-Голенищево, что под Москвой, приехала в соседнюю с Темкиным деревню Курдюково покупать корову. Ей было тогда сорок лет. Узнав о девушке-подвижнице, она уже всю свою оставшуюся жизнь, почти сорок лет, будет посещать ее.
Эта Наталья и привезла как-то к Тихоне чтеца Алексея из Успенского храма Новодевичьего монастыря, у которого тяжело болела жена.

А он в свою очередь взял как-то с собой дьякона той же церкви отца Иннокентия, учившегося тогда в Московской Духовной семинарии. Решившись на постриг, Тихона сказала ему: “Ищи молодого Доната”, а игумен Донат как раз и учился с ним в семинарии, и было ему всего двадцать семь лет от роду.

За три дня до праздника Московских святителей некая Мария, живущая в Вязьме и много лет посещавшая Тихону, видела сон: посреди большого-пребольшого храма стоит красиво украшенный “топчан”, а вокруг него великое множество народа. Приносят в храм Тихону во всем белом и кладут на этот “топчан”, а ноги ее накрывают черным лоскутом. Мария хочет снять этот лоскут, но Царица Небесная грозит ей пальчиком и говорит: “Нельзя!”
18 октября 1976 года, когда празднуется день святителей Московских и всея России чудотворцев Петра, Алексея, Ионы, Филиппа и Ермогена, состоялся постриг. В новом доме Тихоны, в 7 часов вечера собрались игумен Донат, дьякон Иннокентий, чтец Алексей и Наталья. Пострижена была она келейно с именем Тихоны, в честь преподобного Тихона Медынского, Калужского. За то, что Наталья переодевала Тихону, готовя к постригу, на всю жизнь получила от подвижницы почетное звание “крестная”.

После принятия монашества Матушка как будто переродилась. Болезнь отступила.
Истинный монах — это молитвенник за весь мир, и в этом его главное дело на земле. Сердце монаха скорбит о людях, и он молится за спасение всех. Благодаря монахам в мире никогда не прекращается молитва, ею и стоит мир. И эта борьба за человека и за весь мир с силами мрака и зла не прекращается ни на час. Как только ослабевает молитва — идут по земле великие бедствия. (2)

Спустя пятнадцать месяцев после монашеского пострига, мать Тихона принимает высшую степень монашества — схиму, требующую от нее соблюдения еще более строгих молитвенных правил и затворничества.

На день великого христианского святого и пустынножителя IV века Макария Египетского в дом к матушке Тихоне в очередной раз приехали “крестная” Наталья и игумен Донат с певчими, а у нее в это время гостил протоиерей Петр со своей матушкой. Все необходимое для пострига было приготовлено заранее. И 1 февраля 1978 года она принимает великий Ангельский чин — схиму, в которую была пострижена с именем Макария, в честь выдающегося египетского подвижника. Прошло немного времени после принятия схимы, и Царица Небесная явилась к пятидесятилетней схимонахине Макарии и сказала, что избирает ее на Подвиг. Отныне ей следовало брать на себя страдания и болезни всех людей, кто обращался к ней с просьбой об исцелении, вместить в свое сердце всю боль и скорбь России и смиренно нести этот ни с чем не сравнимый по тяжести груз на своих хрупких плечах.

— Матерь Божия, зачем Ты такую укрючину выбрала? — спросила схимница.
— Я все обошла и лучше тебя не нашла, — отвечала ей Царица Небесная. — Придется тебя ставить в Избранницы.
— Какая я Избранница, я весь свой век на кроватке.
— Ты у меня совершенная! — сказала ей Владычица.
— Что такое совершенная, я не знаю, — проговорила схимница и поклонилась Царице Небесной со словами: — А я с удовольствием приму страдания. Страдать-то я умею.

И после уже, до последнего дня жизни, своим близким, кто спрашивал Матушку о ее здоровье, она говорила: “Мне никогда не будет хорошо, мне хорошо не разрешено”.
В домик схимонахини Макарии приезжали люди со всех концов страны. Было здесь и духовенство — от дьякона до митрополита, и церковный причт, и простые миряне — люди верующие и неверующие, старые и молодые, и Матушка знала, кто из них в чем нуждается, и как помочь каждому из них. Она ведала о них больше, чем они о себе сами.
Среди приезжавших не раз бывал у нее человек, чье имя было в 1960-е годы самым известным на планете.

Город Гжатск, переименованный тогда в Гагарин, от села Тёмкина в пятидесяти километрах. Так что “гагаринские”, как их называла Матушка, бывали у нее очень часто. Приезжала к ней неоднократно и Анна Тимофеевна Гагарина, мать первого в мире космонавта Юрия Алексеевича Гагарина, бывшего тогда депутатом Верховного Совета СССР. Однажды она спросила у Матушки: “Можно ли и моему сыну к тебе приехать?” — “Пусть приезжает, не стесняюсь его нисколько”, — приветливо ответила ей матушка Макария.

Анна Тимофеевна рассказала сыну о горькой судьбе подвижницы, о том, что получает она пособие, на которое ей не прожить, а пенсии по инвалидности ей не назначают.
“Гагарин приезжал, да не раз, — рассказывала схимонахиня Макария, — он приезжал ко мне не лечиться, а как к больному человеку”. Поведала она и о том, как был он у нее последний раз в начале марта 1968 года. “Приехало три машины: две с докторами и третья, на которой Гагарин. Он обыкновенно пришел и сказал: “Я посижу, пускай доктора с Вами поговорят…” Со мной разговаривал долго. Сказал: “Я маленько справлюсь с делами, тогда и выправлю пенсию. Это недело, что Вам столько платят”.

Человек он простой, хороший, очень хороший. Простой, как ребенок. Я ему тогда сказала: “Больше не летай, тебе нельзя летать!” Он не послушал меня, а тут его постигла вскорости смерть. (27 марта 1968 года Гагарин погиб. Было ему тогда 34 года. — Авт.). Все равно он ни в чем не виноват… а какой молоденький”. После его гибели схимонахиня Макария попросила одного из приехавших к ней вскоре священника в ее доме отпеть заочно погибшего космонавта и молилась о упокоении его души.

Ниже вжигают светильника, и поставляют его под
спудом, но на свещнице, и светит всем. Мф. 5,15
Дивен Бог во святых Своих. Пс. 67,36

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

В первой части повествования было рассказано о том, что слышал я от схимонахини Макарии в разное время на протяжении восьми лет. Теперь же поведаю о том, чему был свидетелем сам или что рассказывали мне близкие к ней люди, ставшие свидетелями тех или иных событий.

Имя схимонахини Макарии впервые некоторые из читателей могли услышать во многих храмах столицы, в областном или районном российском городе или сельской церкви. Произносили его чаще всего на литургии после чтения Евангелия, когда священнослужители особенно сосредоточенно молятся о здравии болящих. Но в потоке имен не каждый останавливал на нем свое внимание. Но те, кто хоть раз беседовал с Матушкой, всегда либо мысленно, либо с крестным знамением молился о ней. Возможно, кто-то мог услышать о ней, когда заходил разговор о святых по жизни людях или когда рассказывали о чудесных случаях исцеления по ее молитвам от различных болезней. Так что узнать, где живет она и как к ней добраться, было делом не трудным.

Одни ехали к ней на машинах, другие добирались на поездах и автобусах. Приезжали русские, украинцы и белорусы, татары, евреи и цыгане, православные и те, кто не исповедовал никакой религии. Все они ехали с одной лишь целью — получить здесь исцеление от физической или духовной болезни, сокрушающей их.

Село Тёмкино раскинулось по обе стороны от большого живописного оврага, в котором на восток течет ручей. Из него бьет много холодных ключей, а на берегу его святой источник Ильи Пророка. Вдоль ручья, склонив ветви, стоят вековечные ветлы.

Когда-то село украшала церковь Ильи Пророка, которую и строили дед и отец матушки Макарии, но теперь сиротливо стоит сельский клуб, неподалеку от которого — погост.
Если по дороге вдоль оврага пройти мимо ряда небольших одноэтажных домов, то в конце села, на полянке, под кудрявой липой можно увидеть небольшой, словно игрушечный, утопающий в цветах дом с резными наличниками. По дворику важно разгуливают куры, на деревянном крыльце греются несколько рыже-белых кошек и котят.

На стук открывается дверь и пришедшего провожают в дом. Пройдя через темные сенцы и прихожую, гость оказывается в небольшой, светлой, разделенной надвое печью, шкафом и занавеской комнате. Светлая половина очень напоминает последнюю келью святого Амвросия Оптинского в Шамординском монастыре. В переднем углу — стол с иконами и теплящимися перед ними лампадками. В ближнем к двери углу, также увешенном иконами и образками, — старенькая кровать с никелированными дужками, а рядом с ней — простой кухонный стол.

На кровати сидит, чуть привалившись на подушку, маленькая ссутулившаяся старица в черном поношенном подряснике и апостольнике, покрывающем не только ее голову, но и плечи. Худенькая, тихая Матушка безмолвно молится, перебирая четки, и приход очередного посетителя не сразу нарушает ее по-детски чистую молитву. Округлое бледное лицо с большими небесно-голубыми глазами и алыми губами очень выразительно и благородно. И в лице ее, и во всей фигуре — выражение внутреннего покоя.

Вошедший сразу чувствовал, как в его душе зарождалось светлое, благодатное состояние. Ему предлагали сесть на стул, стоявший напротив матушкиной кровати. Но не каждый решался сидеть перед ней, часто человеквставал на колени, ведь именно так было принято говорить со старцами. И не только миряне преклоняли свои колени перед благодатной старицей, но и люди духовного звания — от монаха до митрополита.

“Кто пришел, по какому делу?” — иногда спросит Матушка очередного посетителя. Молодой человек рассказывает, что уже три года врачи не могут вылечить ему большую язву на ноге. “Не гляди, что три года ножка болит. Матушка помолится и поправишься. Надейся на Бога и на меня немного”. Она объясняет ему, как пользоваться святой водой. “Как водичка кончится, сразу приезжай”, — добавляет она. Парень уходит, а Матушка говорит ему вслед: “Он ведь молодой, пускай на ножках бегает. Господь поможет”.

В комнату вводят и сажают на стул еле переступающую ногами женщину.
— В один день отнялись руки и ноги, кричу на крик, так болят, — плача, рассказывает несчастная.
— Как же тебя зовут? — спрашивает Матушка.
— Анастасия.
— Настасья, значит, — Матушка на какое-то мгновение словно уходит в себя. — А почему ты плохо Богу молишься? — вдруг спрашивает ее она. — Надо Богу молиться, причащаться надо. Пей водичку утром в семь, вечером в девять, растирайся маслицем в субботу и понедельник. Ей наливают в трехлитровую банку святую воду, а в пузырек — освященное масло.
— Матушка, болею, — говорит другая женщина.
— Ничего, ничего, — ободряет ее схимонахиня, — поправишься. Матушка помолится и поправишься. Пей водичку.

На дворе собралось уже несколько человек, и их пускают в дом по одному.
Следующей посетительнице, просящей за сына с невесткой, схимонахиня замечает строго:
— А они ведь не будут молитвы читать, им нельзя пить водичку.
— А они крещеные, — пытается возразить женщина.
— Крещеные, в воду опущенные. Они говорят: не обязательно молиться, нам помогает и так… А мне отвечай за них перед Матерью Божией.
Поругает так Матушка немного за нерадение к Богу, а затем разрешит налить святой воды и масла.
В комнату входит в деревенском плисовом жакете женщина со скорбным лицом, и ее сажают на стул.
— Муж умер у нее, просит венчик и рукописание ей дать, — объясняет “хожалка”, помогающая Матушке.
— Обязательно дай!

“Хожалка” лезет в ящик стола и достает купленный в церкви печатный лист, одна часть которого отрывается и кладется на лоб усопшему, а другая вкладывается в руку.
— Она хочет деньги дать, — говорит “хожалка”.
— Нет, нет, не надо, у них и так много расходов, — жалостливо говорит схимонахиня.
— Матушка Макария, у нас коровка заболела, — сетует другая посетительница, — плохо доится.
— А не будете постами лопать молока. Ты не постишься в среду и пятницу, вот коровушка на тебя и обиделась.

— Матушка, помоги, буду поститься. Женщине наливают святую воду.
— Сама пей и коровке на ночь на крестцы кропи, а утром добавляй в пойло, — наставляет старица. — Как вы ни с чем не считаетесь, все цапаетесь, когда не положено, за молоко. А в прежнее время было так: год ребенку сравняется, ему уж молока в пост не дают. Мне год был, я как просила в пост молочка, мне не давали. Знаешь, как делали, — вдруг говорит полушепотом Матушка, словно боясь, что кто-то еще услышит ее, — забают, заговорят, укачают, а молока не дают. А теперь… (она грустно качает головой) все равно все больные.
Одна из приехавших пытается сунуть ей в руку 25 рублей, но Матушка со слезами в голосе говорит ей: “Не надо так много давать, мне это ничуть-ничуть не интересно. Родненькая моя, пройдет, ты как приедешь, ножки помой и через два часа протри маслицем”.

Семинарист, стоя на коленях, просит: “Матушка, помолись обо мне в своих святых молитвах”. — “Ладно-ладно, я тебя не забуду. Ты еще приедешь! Как водичку выпьешь, так и приедешь”.
Люди шли один за другим, а она на минутку забывалась, бессильно роняла голову на подушку. Всю ночь провела схимонахиня в молитве, а с утра один за другим идут посетители. Они входили в комнату, ставили банку или бидон на стол и им наливали святую воду и масло. Матушка, обессилев, лежит на подушечке, а они, торопясь кто на поезд, кто на автобус, будят ее своими вопросами. Она выслушивает их просьбы, дает советы и добавляет: “Как я вас жалею! Когда бы не жалела, не стала б принимать. Дай, Господи, вам здоровья. Пройдет, пройдет, все пройдет!.. Плохая я стала, плохая. Дай, Господи, вам здоровья, а мне терпения”.

Уходит последний посетитель, и Матушке можно бы покушать и немного отдохнуть. Но к дому подкатывает милицейская машина. Из нее выходят двое в форменной одежде и с ними пожилой цыган в длиннополом пальто и с банкой в руках. Не раз цыгане приходили в этот дом с целью ограбить его. И после того районнаямилиция решила: пусть цыгане обращаются в отделение милиции, а сотрудники привезут их к схимонахине Макарии сами.

— Брату двадцать восемь лет, шесть детей, не ходит он, — сбивчиво рассказывает цыган.
— Если будешь молиться Богу за брата, поможет, — твердо говорит Матушка.
— Мать, помоги, двадцать восемь лет, шесть человек детей, не ходит, совсем не разговаривает, — взволнованно, умоляет он.
— А я сама не хожу, у меня ножки не ходят, — объясняет ему Матушка.
— Слыхал я, что ты, мать, не ходишь, зато другим помогаешь.
Он ставит на стол трехлитровую банку, ему наливают святой воды, в пузырек — святого масла.
— Как пить? — спрашивает он.
Матушка объясняет, как пить воду и растираться.

— Когда кончится водичка, еще приезжай, — говорит она уходящему цыгану, — один приезжай, никого не бери, имея в виду его соплеменников.
— Не возьму я, ради Бога не возьму никого… Каждый из таких приемов страждущего люда требовал от Матушки огромного напряжения душевных и физических сил. Я не раз замечал, подойдя после приема к ней и прикоснувшись к ее лбу своей щекой, как пылала жаром ее голова. А к схимонахине Макарии все ехали и ехали отчаявшиеся, не нашедшие часто помощи у врачей-профессионалов люди, по многу лет отягощенные недугами.

И она помогала им, ставя непременным условием исцеления веру в Бога. Больной должен был присоединить свою скромную молитву к горячему матушкиному молению о его исцелении. От больного лишь требовалось читать молитвы “Отче наш” и “Богородице Дево”, а Матушка просила Царицу Небесную исцелитьболящего и переложить тяжесть их болезни на нее. Чаще всего совершалось это постепенно, но иногда приходилось ей брать на себя чужую болезнь всю сразу.

Сколько тысяч и тысяч исцеленных прошло перед Матушкой — один Бог ведает. В человеческих ли силах было совершать такое таинство и затем отмаливать чужие грехи, а они и порождают болезни. Конечно, это выше человеческих сил. Лишь несказанная Божья благодать, которую стяжала схимонахиня Макария своей молитвой и многолетними подвигами, давала ей на все это силы. “Дитенок мой! Матушка помолится, и поправишься, — говорила она и добавляла: — Все вы мои дети!”

Подробнее следует рассказать, как советовала схимонахиня Макария пользоваться святой водой и святым маслом, которые получали от нее приходящие люди.
“Это лечение от Господа Бога, — говорила она. — Я лечу по благословению Спасителя, Матери Божией и Симеона Богоприимца”. А нерадивых укоряла: “Берете водичку, а надежды на Господа Бога не имеете никакой”. Поясняла и главное условие лечения: “Водичку святую нельзя пить, если пахнет табаком, вином, луком или чесноком”. А кому и добавляла: “Когда б ты не переживала, было б лучше. При лечении переживать нельзя”.

Кто не соблюдал постных дней, был не воздержан в пище, пить святую водичку разрешала она реже, кто же постился — чаще. Но часы ее приема каждому были установлены определенные, и их сочетание назначала Матушка по ей одной ведомому закону. Для одного это было семь утра и девять вечера, для другого добавлялся еще и прием в три часа дня, третьему добавляла еще один прием в шесть вечера. А кому-то назначала пить святую воду один раз в день в шесть утра натощак или в девять вечера после еды. Человеку же, бывшему в нечистотеили в осквернении, до воды и масла дотрагиваться не разрешалось. Пить ее полагалось из отдельной посуды по 50 грамм (два больших глотка) за прием. Кроме этого, необходимо было доливать понемногу святую воду во всю подаваемую на стол пищу, а при мытье — в ванну. Хранить воду следовало в чистом месте, но нельзя ее было ставить в холодильник или наливать в термос. Трехлитровой банки хватало примерно на месяц и хранить ее дольше не рекомендовалось.

Своя закономерность была и при лечении святым маслом, употребляемым совместно с водою. Каждому назначала Матушка дни, в которые следовало растирать отдельные части тела обязательно “до большого жара”. Тем, кто здоровьем был слабее, в субботу, два часа спустя после бани, лучше перед сном, надо было растереть макушку, спину и ноги (от паха до кончиков пальцев). В понедельник же — грудь, живот, бока и руки. Самым слабым в указанном порядке надо было растирать все тело: сначала “зад”, а затем “перед”. А тем, кто был покрепче, назначала она среду и четверг.

Больные спину, руки или ноги также следовало растирать “до большого жара”. Если же болезнь приключилась от колдовской порчи, то при этом необходимо еще и прочесть тридцать три раза молитву “Да воскреснет Бог”. При больном сердце растирали грудь, при одышке — горло. Голова болит — один день растирали лоб, около и за ушами и макушку, а другой день мочили голову святой водой. И так несколько дней. Больные глаза можно было излечить, растирая святым маслом над бровями. Если болел нос — надо было мазать сверху и внутри его, а после этого читать молитву Святому Духу, крестя лицо, глаза, нос, рот, уши. Больные зубы проходили, если растереть хорошенько щеки маслицем и помазать им зуб. Порой Матушка вдобавок еще и поясняла: “Астма лечится покоем, если будешь спокоен — будет лучше”.

Своим духовным чадам она говорила: “Ты маслица бери каждый раз и сливай в одну бутылочку. Масло благодать не теряет десять и более лет и будет стоять, если его никто не испортит. Святыню надо уметь соблюдать, — наставляла она, — если хочешь долго хранить, надо в чистоте и под замком, чтоб не каждый брал”.

Все, кто обращался к схимонахине Макарии за помощью, отчетливо ощущали благодатное воздействие ее лечения. Полученные от Матушки святые вода и масло были исполнены Божьей благодати, которая освящала болящего, исторгая при этом болезнь и порчу. Исцеление во дни поста, особенно Великого, происходило еще быстрее.
Благотворное действие на души обращавшихся к нейлюдей оказывали советы и наставления Матушки. Как правило, были они небольшими, но емкими, так что у слушавших ее вопросы возникали редко.

“Идешь в храм, — советовала она, — ставь свечи:
Спасителю, Матери Божией, Архангелу Михаилу и иконе Всех святых. Поставишь в любой из дней Светлой седмицы (до закрытия Царских врат, в субботу перед Фоминым воскресением) свечи за престол Матери Божией и на канон — гореть будут целый год”.
“После десяти часов вечера есть нельзя, потому что начинаются “Страховые часы”: на небе идет большое пение”.
“После двенадцати ночи — “Православный час”, а теперь в это время телевизор гремит”.
“Надо отслужить водосвятный молебен Спасителю, Благовещению Божией Матери и своему Ангелу, и этой водой кропити свое новое белье”.
Часто давала она и бытовые советы: “От электрического чайника вода становится неполноценной, она не просвещается”.

Большое внимание уделяла Матушка состоянию души приходящего к ней человека. Несобранному посетителю она говорила: “Прежде всего надо о своей душе, о своем сердце говорить… о себе говори”. И укоряла духовно спящего человека: “Веры у вас нет, поста у вас нет, спать долго любите, а Богу не молитесь, нет молитвы у вас…” И добавляла с сокрушением: “Люди теперь черствые, не хотят молиться”. Другому же пояснила: “Это по вашему несчастью я буду за вас молиться, а так каждый должен за себя молиться”.
“Будь ты верующей! Молись Господу, проси: “Господи, пошли Ты мне благодать!” — наставляла она одну женщину в телогрейке, обремененную тяжелыми крестьянскими работами и не имевшую ни минуты свободного времени.

“Чтобы что-то вымолить у Господа, надо молиться сорок дней и ночей”. И она советовала: “Что бы ни было, ты знай моли Господа: “Господи, будь со мной! Не покидай меня!” И ни на что не смотри, хоть бы и “рогатые” пришли (Она имела в виду бесов. — Авт.). И Матерь Божию моли”. И других она назидала: “Надо молиться Богу, поститься. Бывает, ночью проснешься, молитовки почитай, а иначе вы не спасетесь… Можно и одну молитву знать и Богу угодить”.

“И под печкой Бога можно умолить, — говорила она семинаристу, собирающемуся в паломничество, — полезай под печку и молись, не надейся, что другие за тебя помолятся. Молитесь вы сами, это самое верное, самое чистое…”
“Можно друг за друга молиться, тогда моя молитва идет за тебя, а твоя молитва идет за меня, — говорила как-то матушка Макария. — И так каждый должен молиться, как может. Главное только — веруй!”

Порог ее комнаты переступает крестьянка, и схимонахиня Макария учит ее, не знающую ни одной молитвы, как и с чем обращаться к Богу: “Вставая с постели, попроси: “Благослови, Господи, день прожить по святым Твоим заповедям Господним”. Ложась спать, проси: “Господи, прошу греха моего покаяние, на сон благословение” или “Прими меня, Господи, и благослови на сон грядущий”. Напоминала, что чаще следует молиться об умерших: “Успокой, Господи, души усопших раб Твоих (называй их имена) за теплыми пирогами, за святыми просфорами, за мирским каноном и сотвори им вечную память”.

Люди духовно развитые задавали матушке Макарии вопросы посложнее, и она отвечала каждому в меру его духовного роста: “Хочешь благодать получить, надо подготовить себя, чтобы имел искру Божию. Всякий человек может получить благодать, только молись Богу, проси Христа: “Господи, прости и помилуй меня”. Он, когда будет надо, благодать и пошлет”.
“Чистая молитва — это какая?” — спрашивали ее. — “Чистая, когда без помыслов”, — отвечала она. “Какие самые действенные книги мне читать?” — задавали вопрос. — “Читай Евангелие, Псалтирь, Молитвослов”. И все ее советы, наставления и ответы на вопросы были проникнуты духовным опытом и благодатной мудростью.

Немного времени могла уделить схимонахиня Макария каждому из приходивших к ней. Но с гостившими у нее духовными чадами она говорила дольше: отвечала на вопросы, рассказывала что-либо поучительное.
Часто спрашивали Матушку о загробной жизни. “А что этого бояться, — спокойно отвечала она, — этого никто не минует, все равно придется умирать и давать ответ Спасителю. Душа ваша никому не должна подчиняться, она в большой святости. Господь душу бережет, как своего Ангела. За гробом — три суда и каждый из первых двух — через год, третий же — через три года. Первый суд определительный, второй — установительный, третий — наказательный. Убиенным там хорошо, с них половина суда снимается, грехи снимаются по повелению Господню.

А умершие младенцы в Царствии Небесном возрастают”.
Неоднократно заходила у нас с Матушкой речь о современных праведниках, которые своей молитвой поддерживают мир на земле. О них она ведала своим благодатным духом. “У нас столпов (так называла она их. — Авт.) много, очень много, они и умоляют Господа! Много еще людей провидящих. Они скрыты от чужих глаз, они в горах, в маленьких хатках, таких маленьких — только взойти: столик да иконка висит. Они — столпы от земли до неба! Пускай божественные столпы стоят, они молятся за нас”. О жизни же современного духовенства сказала как-то: “Сейчас нет таких батюшек, чтобы все у них было хорошо. Если сам здоров, то дома что-нибудь расстроено”.

Нередко разговор заходил о современной жизни. “Ну что теперь делать, — сокрушалась она, — дожили до плохого. Шли, шли и уперлись. Нынче везде одно горе, сладкого нигде нет. Бог так попускает: на небе темно, а на земле грозно. Бог не дает веселья. Народ теперь в общем не хороший, баламутный народ, он Господа Бога нисколько не слушает. Народ привык жить по своей воле. Свои грехи они на песок перетерли, чтобы безгрешными быть, — нынче такой народ премудрый”.
Слушая Матушку, я вспоминал размышления одного священнослужителя о том, что все больше и больше людей “через неверие, порочность и страстность, через занятие оккультизмом становятся одержимыми, своего рода покорными проводниками демонической воли — воли, направленной к гибели человечества, подготовляющей пришествие антихриста”. (3)

“Весь хороший народ помер, — говорила мне Матушка, — они все в раю, они не знали этой пустоты, Богу молились, им там будет хорошо. А сейчас весь народ пошел под откос. Они Бога не знают, читают что попало, собирают что попало. Божие не любят, а небожие любят. Люди очень переменились, они в Бога не верят, а если и читают молитвы, то небрежно, без внимания. Подумать только, семидесятилетние платком машут и пляшут. В такое-то время только плясать…”

“Время сегодня незнатное — начальство не будет клониться к народу и будет полная разруха. Сейчас усердия у них к народу нет нисколько”, — говорила она в августе 1988 года.
“Преподобных теперь из молодых быть не может, опоздали, — сказала схимонахиня, отвечая на мои вопросы. — Божественные корешки потеряли, а они в сердце, в душе должны бережно храниться.

Даются они при крещении один раз, а приносятся издалека, из рая”.
Размышляя над матушкиными словами мы, ее духовные чада, осознавали, что незаметно наступили времена, когда в подобных схимонахине Макарии людях мы, быть может, видим последнее уходящее поколение Божьих людей. А ведь именно они, “святые — соль земли, говорил преп. Силуан Афонский, они смысл ее бытия; они — тот плод, ради которого она хранится. А когда земля перестанет рождать святых, тогда отнимется у нее сила, удерживающая мир от катастрофы”.(4)
На всех нас лежит печать греха, которая не дает нам восходить к небесному, но лишь позволяет скользить по наклонной.
“Как же вы мне жалки, — со скорбью говорила Матушка. — Вот Ангелы небесные, как они дружны между собой”. При этих словах тихий свет словно озарял ее лицо.

Бывая невольным свидетелем многочисленных бесед схимонахини Макарии с приезжавшими к ней людьми, я поражался: мало кто из них знал даже такие известные молитвы, как “Отче наш” и “Богородице Дево”. Невольно приходила в голову мысль: многие страдают болезнями и скорбят потому, что далеко мы все отстоим от Господа. “К Богу сегодня можно прийти только через скорби и болезни”, — словно подтверждала мои раздумья Матушка.
В последние годы Россию охватил разгул бесовщины. Астрологам, предсказателям и колдунам представляются полосы газет и журналов, их сеансы можно увидеть по телевидению и услышать по радио. Проводится широковещательная пропаганда их идей, огромными тиражами выпускаются руководства по магии, колдовству и астрологии.

Страна покрывается сетью школ, где люди активно вовлекаются в занятия этим богопротивным делом.(5) Некоторые средства массовой информации прямо указывали на полезность колдовской профессии для общества, в то время как сами колдуны открыто калечили миллионы людских душ и уводили их от Бога.
Многие, испытавшие на себе пагубное воздействие новоявленных “целителей”, приходившие за помощью к схимонахине Макарии, страдали тяжелыми психическими расстройствами и серьезными физиологическими нарушениями. Навещая Матушку, я, чем мог, помогал ей, впускал в дом и провожал посетителей, задавал им беспокоивший всех нас вопрос: обращались ли они к “целителям”, смотрели ли по телевидению или слушали по радио их “лечебные” сеансы. Почти все из приходивших отвечали утвердительно. И никто из них не задумывался над тем, какой силой “целители” все это совершали.

“Лечительство по дару Божию, — пишет священник, хорошо знающий суть этого явления, — дается человеку с очищенным сердцем, до конца преданному Христу, большей частью аскету и подвижнику… Праведник, наделенный Силой Божией… творит… волю Божию, которая… направлена на спасение человека”(6). Он сначала лечит душу, а потом тело. У человека укрепляется и очищается от страстей душа, то есть устраняются прежде нравственные причины болезни. Большинство таких исцелений совершается непосредственно через молитву, когда Господь Духом Святым и совершает такое исцеление.(7)
Сколько трудов стоило положить схимонахине Макарии для исцеления этих несчастных людей, сколько молитв вознести к Господу и Божией Матери за них, чтобы облегчить страдания и снять с них черноту порчи!

Одним она давала только общие советы, другим — конкретные указания. “В этой жизни бойтесь колдунов и колдовства, — неустанно повторяла Матушка. — К народу этому (к колдунам) надо подходить со всякими опасками, — советовала она тому, кто жил по соседству или работал бок о бок с колдунами. — Они могут так разделать, что будешь под себя ходить”. А на неизменный вопрос, как можно отличить таких людей, подсказывала: “У колдунов красные слезные глаза.

Это оттого, что они все ночи работают и не спят”.
А что за “работа” у них, прочитал я у известного исследователя данного вопроса. “Они — и властелины, и рабы демонов: властелины, потому что могут повелевать нечистой силою; рабы, потому что эта последняя требует от них беспрестанной работы, и если колдун не приищет для нее никакого занятия, то она тотчас же замучает его самого”. Епископ Васильсурский Варнава ( 1954) поселился однажды у такого колдуна, достигшего больших успехов и совершенства и пользовавшегося у бесов почти непререкаемым авторитетом. По слову того они творили самые необыкновенные дела, но и к нему они приступали и мучили. И, чтобы “дать им работу”, он высыпал на стол с полпуда гречневой крупы и заставлял их перебирать ее, и лишь тогда они от него отставали.(8)

В старину в русской деревне давали совет, особенно молодоженам на свадьбах, насыпать в два мешочка пшена и держать их в разных карманах. Ученые-этнографы писали в своих работах, что это делалось для плодовитости молодых. Однако на самом деле это был оберег от колдовства. “Если хочешь быть здоровым, — советовала схимонахиня Макария, — никогда никому не давай свое фото. Это самое губительное дело — свое фото давать”. Испорченную колдунами одежду она рекомендовала кипятить и тридцать три раза при этом читать молитву “Да воскреснет Бог”.
“А разве раньше не было этих волшебных людей?” — спрашивали Матушку ее духовные чада, зная что она сама всю жизнь страдала от старушки-колдуньи. — “Тогда меньше колдунов было, это сейчас их много развелось”.
Как же эти люди идут не к Богу, а к “лукавому”?

Он их обольстит, они раз сделают этот грех, а потом уж не остановишь — у всякого греха есть начало, но нет конца. Лукавая сила сейчас всю землю заняла.
Когда спрашивали схимонахиню Макарию, как уберечься от злых людей, она советовала читать молитвы да помнить, что “колдуны лютуют в 4 часа дня и в 12 часов ночи”. “Четвертый час дня очень опасный, — не раз говорила она, — всякая болезнь может пристать. В четвертом часу никому ничего не давать и в дом лучше никого не пускать. С 3 до 4 дня надо почаще читать молитву “Да воскреснет Бог”. Четыре раза прочтешь, тогда только выходи из дома, а если есть время, лучше прочесть ее двенадцать раз. И в 12 часов дня того же надо опасаться”.

Еще Матушка наставляла: “В Страстную Пятницу никому ничего не давай и не бери. Не то пойдут одни несчастья. Деньги старайся никому не менять и из рук в руки не передавать. Положи их на стол, пусть берут”.
Задавали Матушке вопросы и о бесплотных духах зла, которые пытались часто нарушить ее духовный покой. “Уходи, страшила, а то я тебя четками ударю, — грозила она подступающему к ее кровати “лукавому” и поясняла:
Он моих четок знаешь, как боится! Ну его, лохматого, я его четками отлуплю”.

Бесплотные духи, или просто бесы, обитают как в воздухе, так и на поверхности земли. Святой апостол Павел называет их “духами злобы поднебесной” /Еф. 2,2/. Сеяние зла является их насущной потребностью. Они могут не только наводить на людей болезни, но даже убивать их. Войдя в человека, духи зла овладевают его телом, и несчастный тогда становится исполнителем их воли. Священное Писание отмечает, что вид духов зла ужасно страшен.
Когда схимонахиню Макарию просили рассказать о бесах, она предостерегала: “Они могут разорвать на мелкие части”. Неопытным в духовной жизни она говорила: “Не надо злить “лукавого” и смеяться над ним, он может много бед натворить. Если его разозлить, он тогда “жару” пустит. Даже я его не дразню. Он говорит мне:
“Ты не читай, не читай “Крестом ограждаюся”, я этого боюсь”. А я ему: “Зачем ты к больной божественной ходишь? Чудила ты, все равно ничего не найдешь для себя в моей душе, я с Богом так и буду”.

Мне же рассказывала: “Они, лукавые, знаешь, какие сети закидывают, сколько народа в них попадает, — я видела. Они стоят на страже, вылупив бельмы, ждут, когда человек ихним будет, и живо его в лапы заберут. Когда же человек в молитве, когда в труде, им делать нечего. А вот когда выпьет, поругается, подерется — они тут как тут”.

II

Раз уж мы заговорили о духовном опыте подвижницы, то хотелось бы поподробнее рассказать о некоторых особенностях жизни Матушки. Нет сомнения, что она была человеком праведным, никогда не уклонявшимся от правды Христовой, преданным христианской вере. Эта маленькая хрупкая женщина являла собой пример мужественного и стойкого воина Христова, который всю свою волю да и саму жизнь положил на алтарь служения Богу и людям. Удивительной чертой ее характера, по единодушному мнению хорошо знавших схимонахиню Макарию людей, была премудрость. По словам святителя Василия Великого, премудрость “есть знание вещей божественных и человеческих и их причин”. Дух премудрости позволял Матушке, сподобившейся от Господа дара прозорливости, получать Божественные откровения и давать исчерпывающие ответы на волнующие людей вопросы. Однако основой всех дарований ее были смирение и смиренномудрие.

Она не любила, когда кто-то произносил в ее адрес хвалебные слова. Случалось, приходившие по своей душевной простоте обращались к ней со словами: “Святая Матушка”. Она тут же их останавливала, говоря: “Я ни разу не сказала, что я святая или моленная. Я всегда говорю, что я больная и никудышная. Пускай Господь Сам судит. Может быть, вы в двадцать раз достойней нас будете”.

О себе и о своем деле смиренно могла сказать: “Да какие труды мои, сижу на кровати, слепая, ручки больные, ножки не ходят, я никудышная”. О дарованиях своих она как-то заметила мне с иронией: “Мы прозорливые-дурливые — всякие бываем”. Однажды просил я у нее прощения за нашу по отношению к ней глупую горделивость. Ее смиренный ответ послужил мне нравственным уроком. “А я не знаю, что такое гордость. Ты меня хоть как назови, я не обижусь”, — сказала она.

Рассказывали, как один раз пришла к Матушке с недобрыми мыслями женщина и только поцеловала ей руку, как та распухла и не могла даже пролезть в рукав подрясника. Позднее я спросил Матушку: “Ты же знаешь, с чем к тебе приходит тот или иной человек. Если не с добром, так и не надо бы его впускать”. — “Нельзя не пускать, — отвечала она, — надо всех миловать!”

Как уже отмечалось, не любила она слышать в свой адрес похвал: “Если бы я работала интересно или бы вышивала, или еще что, а я только Богу молюсь, я простой человек, — произносила она с улыбкой и добавляла: У нас говорят: живи просто, и будет Ангелов со ста”. С большим смирением, а главное — мудростью, относилась Матушка к работницам по дому — “хожалкам”. Это были женщины, добровольно ухаживающие за больной схимонахиней. Они распоряжались в доме почти всем, что приносили Матушке многочисленные посетители в знак благодарности за ее помощь. Несмотря на это, вели себя с подвижницей подчас так грубо, что, думалось, как только у нее хватало терпения переносить все эти несправедливости. “Лукавый их заставит, они на меня и нашумят, — поясняла мне она, — а я сижу на кроваткеили одеялом накроюсь, лежу помалкиваю. Я должна помалкивать”.

Даже если кто-то из близких провинился перед ней, она никогда его не обличала: “Я ни на кого не обижаюсь, а если они сердятся, то говорю: “Вы не годны сегодня со мной разговаривать”, — и молчу”. А мне при этом вспомнились слова Христа: “Блаженны нищие духом (то есть смиренные. — Авт.), — ибо их есть Царство Небесное” /Мф.5,3/.
О соблюдении заповедей Божиих и своих монашеских правил схимонахиня Макария однажды сказала: “Я, во-первых, ничего не нарушаю и небесных стараюсь не обижать, а во-вторых, ставлю себя ниже всех”. Вспоминая о пережитом, говорила: “Я никого не знала, кроме Господа. Он такой светлый-светлый, светлей солнца. Его нельзя обижать. Я, кроме Господа и своей кроватки, ничего не видела. Сидеть на кроватке и смотреть на Бога — можно и сто лет так жить”.

Все надежды, все упования схимонахини Макарии были связаны со Христом-Спасителем и Царицей Небесной. “Я всех ко Господу приведу, — говорила она о тех, кого лично знала. — Господь, верно, скажет: “Ну и Макария, привела ты ко Мне кого ни попадя: одни тебя обирали, другие обижали, третьи грабили”. А я теперь только и прошу: “Господи, помилуй их всех”.
Известно, что христианские подвижники высоко ставили добродетели смирения и смиренномудрия. Они постоянно повторяли, что смиренномудрием сокрушаются все орудия врага, а смирение одно может ввести человека в Царствие Божие.

“Моя жизнь вся прошла в слезах и молитве, больше я не знаю никаких дел. Молилась да плакала крепко, — говорила Матушка. — У меня и глаз-то нет, я все их выплакала”.
“Говорят, пока молодая, что-то должно беспокоить, — сказала она мне как-то, имея в виду плотскую брань, — а я всю жизнь плакала, плакала… Матушка все плачет незнамо как…”
— О чем же ты плачешь, Матушка? — спрашиваю ее.
За всех вас, — кротко отвечала она.
Как-то спросила она ухаживающую за ней “хожалку” Зинаиду:
— А где тоткувшинчик?
— Какой кувшинчик? — удивилась та.

— Красивый такой, золотой. Мне голос сказал, что в него мои слезы собирают.
И затем, обратившись ко мне, произнесла негромко: “Я дюже много плачу. Мне вас всех дюже жалко”.
“Дух Святой избрал их молиться за весь мир и давал им источник слез, — писал святой преп. Силуан Афонский о подобных схимонахине Макарии людях. — Дух Святой Своим избранникам дает столь много любви, что души их, как пламенем, объяты желанием, чтобы все люди спаслись и видели славу Господню”.(9)
Действительно, жалостливой Матушке, печальнице за всех нас, за всю многострадальную страну нашу, было о чем проливать слезы. Она видела, как беззаботны мы в этой жизни и как мало делаем для спасения наших собственных душ; не сознаем, какой строгий ответ придется держать всем перед Господом.

Удивительный дар прозорливости схимонахини Макарии проявился еще в годы ее детства. Однако и этот благодатный дар она старалась утаить от людей, прикрываясь юродством, блаженством, игрой с куклой, копанием в мешочках с четками, платочками, бумажками… И только по великой любви к страждущему человеку и необходимости ради она позволяла себе проявлять на людях свойственную ей прозорливость, да и то не в полной мере.
В окрестных деревнях давно знали о матушкином даре и ходили к ней за советом. Пришла в свое время и молодая соседка Анна спросить про свою свадьбу. Встречалась она с парнем из соседней деревни, и сваты уже были у нее, и о свадьбе договорились, Матушка сразу сказала как отрезала: “Не выйдешь за этого, жених у тебя будет иной и из Тёмкина”. И повторила несколько раз: “Не выйдешь за этого…”

“Как же из Тёмкина, когда сосватана в Панове?” — с удивлением спросила Анна, не поверив матушкиным словам. Видя это. Матушка пропела ей такую частушку:
Ах, подружка дорогая, Где же наши трепачи,
Принудиловку работают, Таскают кирпичи.
Так все и случилось. Недели через полторы, чтобы купить жениху ботинки к свадьбе, Анна украла в колхозе и хотела продать два пуда ржи. Денег тогда колхозники имели очень мало, “жили на трудодни”. Невесту поймали и посадили на год в тюрьму, а жених ее за это время нашел другую. Вернувшись из заключения, Анна вскоре вышла замуж за парня из своего села Тёмкино и жила с ним счастливо.

— Матушка, собрался я поехать на юг отдохнуть, — говорит, спрашивая благословения у старицы, Борис.
Она на какое-то время уходит в себя и безмолвно лежит.
— Как я тебя люблю, — говорит она ему и вдруг начинает плакать. — Я не хочу чтобы ты ехал на юг. Если ты меня не послушаешься, то Матушку больше никогда не увидишь. И со всеми своими родными распрощаешься.
Борис в недоумении молчит. Проходят томительные минуты, и он вновь спрашивает старицу:
— А в Подмосковье можно отдохнуть?
Лицо Матушки светлеет, и она радостно говорит.

— А ты там хорошо отдохнешь. После Матушку пытали:
— Почему ты заплакала, когда он тебя спросил?
— Там будет такое твориться, что он оттуда живым не вернулся бы.
Позже стало известно, что в той местности, куда собирался ехать на отдых Борис, произошло сильное наводнение и сход селевых потоков с гор. “Я матушке Макарии жизнью обязан”, — говорил потом своим знакомым Борис

Мне очень хотелось подарить матушке Макарии подрясник. Купил я отрез хорошей темно-синей шерсти, а сшить попросил моего двоюродного брата. Матушка разрешила отдать ему материал, но предупредила, чтобы тот, кто будет шить, работал в день по два часа, не более.
Брат не был профессионалом, и поэтому ему пришлось сначала делать выкройку по старому подряснику. Он засиживался за работой подолгу и, когда у него что-то не ладилось, очень ругался, не послушав матушкиного наказа. А ведь она все это предвидела заранее.
На зиму холодильник в доме матушки Макарии переносили с терраски в избу. И в очередной раз с помощью “хожалок” я, переставив его, включил: лампочка горит, а компрессор не работает. Еще раз внимательно осмотрел я холодильник — все в порядке. Включил — вновь мотор не работает.

— Матушка, что случилось с холодильником, не сломали ли мы его во время переноски?
— Он застыл, — спокойно сказала она, — постоит в тепле, согреется и заработает.
Мне надо было собираться в дорогу, и по пути, в райцентре, я договорился с мастером, что в другой раз свезу его к матушке Макарии отремонтировать холодильник.
В следующий приезд прямо с порога мне сообщают, что два часа спустя после меня был другой гость. Он лишь покрутил колесик регулятора и холодильник включился. Тогда лишь я понял, что надо было осмотреть и протереть пусковое реле, которое, вероятно, запотело. В теплой комнате влага на контактах подсохла и холодильник заработал. Права была Матушка, говоря, что он не сломался, а застыл.

Расскажу еще характерную историю. Жена иерея Владимира приезжала к схимонахине Макарии с больным сыном Васей. Однажды Матушка попросила ее приехать в очередной раз с мужем, чтобы он взял Святые Дары и причастил ее. Дорога в Тёмкино была неблизкая, и отцу Владимиру она показалась накладной, жалование он получал маленькое, семья жила бедно. С этими мыслями священник и шел к матушкиному дому. Как только переступил он порог ее комнаты, Матушка протянула ему свернутые в трубочку деньги со словами: “Возьми, это на обратную дорогу”. А было их там ровно столько, во сколько ему обошелся проезд до Тёмкина.

Примеров, когда схимонахиня Макария читала мысли своих посетителей, можно привести много. Внимательный человек быстро догадывался, что она знает многое о его жизни.
Давняя почитательница схимонахини Макарии Евдокия, в свое время долго трудившаяся в ее доме, протирала как-то к празднику иконы и меняла на них полотенца. Увидев кем-то подаренное красивое с красным узорочьем полотенце, она подумала: “Подарила бы мне Матушка его на Распятие”. Потом про себя решила: “Может что другое найдется, а это здесь пригодится”. Вдруг Матушка окликивает ее:

— Евдокия, а Евдокия, возьми полотенце-то.
— Матушка, неужели ты знаешь, о чем я подумала? — спросила она.
— Знаю, родненькая, все знаю.
Одна знакомая просила меня узнать у матушки Макарии, что делать с больной девушкой по имени Лена. Этот вопрос я и задал Матушке, на что она ответила:
— Никакое лечение не поможет, у нее болезнь в голове и ее надо отчитывать, то есть избавить от порчи.

— Можно ли в монастыре отчитывать? — спросил я.
— Где согласятся, — был ответ.
После поездки к Матушке со мной встретилась мать Лены. Выслушав переданные схимонахиней слова, она призналась, что дочь прямо на ее глазах была испорчена колдуном. Лену долго исследовали при помощи новейшей медицинской аппаратуры и делали томографию головного мозга. В конце концов врачи установили, что у нее подавлен жизненно важный участок мозга. Никакие, даже самые хорошие импортные лекарства не помогали.

Девушку сначала хотели отчитывать в монастыре, но не удалось. К счастью, нашелся замечательный монах игумен Иоанн, живущий на приходе, который и избавил бедную девушку от многолетних страданий.
Тяжело болевшему Игорю, с которым мы вместе работали, я много рассказывал о матушке Макарии. И ему самому очень хотелось поехать к ней. Но помня ее запрет привозить новых людей, я не мог его взять с собой.

Однажды он рассказывает мне: “Во сне я был у Матушки и долго говорил с ней. Она меня все наставляла. А потом женщины, которые за ней ухаживают, говорят, что сейчас Матушка спать будет, и все исчезло — я проснулся”.
При очередной встрече я все это поведал матушке Макарии, а она как-то таинственно сказала: “Вот так Игорь”. По всему было видно, что она довольна: видение это было благотворным для души Игоря.
— Матушка, Игорь тебе варенья прислал, — говорю ей, подавая в малоподвижные руки две маленькие баночки из-под детского питания.
— Какое варенье-то? — спросила она с интересом.
— Клубничное да черничное, — ответил я.

— Разве они маленькие? — сказала она, подержав баночки в руках. — Большие, даже очень большие!
И я понял, что значили эти слова, ведь послал-то Игорь свой скромный гостинец от чистого сердца. Здесь мне и вспомнился евангельский рассказ о лепте вдовы /Мк. 12. 41-44/.
Удивительную прозорливость Матушки я не раз испытывал на себе, и меня всегда охватывало чувство неловкости от мимолетной худой мысли в отношении ее. Будучи весной 1985 года у схимонахини Макарии, я стал свидетелем того, как один из посетителей давал ей в руки несколько рублей.

Она бережно свернула бумажки и положила их в карман подрясника. Я грешным делом подумал тогда: “Ах, и Матушка эти грязные деньги берет в руки”. Когда посетитель вышел из комнаты, она сказала мне: “Не думай так больше никогда!”
Позже я узнал, что полученные от людей деньги она передавала на ремонт храмов, нуждающимся священникам, приезжавшим к ней. Кстати, одного из них, потерявшего работу, Матушка содержала чуть ли не два года, и такие случаи были не единичными. Многие, очень многие получали от нее материальную поддержку.
Во время работы над книгой об известном московском старце, в миру о. Алексее Мечеве, я спросил матушку Макарию:

— Чем так замечателен был отец Алексей?
Матушка, конечно, ничего ранее об о. Алексее не знала. Она, как я заметил, обратилась в молитве к Богу и тут же сказала мне:
— Он очень крепко молился!
— Матушка, может после выхода моей большой книги о нем его в святые произведут? — наивно спросил я ее.
—Его уже произвели в святые в Царствии Небесном! — услышал ее твердый ответ.
Спросил я и о трагической судьбе его сына о. Сергия, расстрелянного в 1941 году.
“Он не слушался его (о. Алексея. — Авт.), за это все так и получилось”. И добавила: “Он был слабее его” (о. Алексея. — Авт.), — имея в виду в духовном смысле.

И лишь после, перечитывая замечательные воспоминания А.Ф. Ярмолович об о. Алексее я нашел место, где о. Алексей сетовал, что сын не всегда слушает его советов.
Воспоминания об о. Алексее Мечеве долгие годы хранились у его духовного сына, священника Бориса Васильева, который жил в нашем дворе. После его смерти и кончины жены все эти бумаги, за ненадобностью, могли оказаться на свалке. Но чудом я стал их обладателем, а было это в пору, когда свободно говорить, тем более писать о церковных делах было опасно. Вот я и спросил Матушку:
— Что делать со всем этим?

— Это выбрасывать нельзя, это надо хранить!
Она благословила меня составить большую книгу и рассказала, как лучше это сделать. А потом добавила многозначительно: “Молчи больше!” И пояснила, чтобы ничего больше для будущей книги не собирал и не искал, а использовал лишь то, что у меня есть.
Когда книга готовилась к печати, я так и поступал. Но в последний момент в издательстве потребовали еще новые фотографии, и я стал их разыскивать. Дама, что любезно дала мне их переснять, вдруг открыла против меня настоящую войну и правдами и неправдами сделала все, чтобы книга, полностью готовая к печати, так и не увидела свет.

Еще раз на своем горьком опыте убедился я в прозорливости схимонахини Макарии. Убедился и в том, что совет старицы надо было выполнять “от” и “до”.
Вспоминается другой случай. Однажды вечером я сидел возле Матушки. Она вдруг приподнялась на кровати и стала хлопать ручкой по своей подушке, приговаривая: “Клавдия… Клавдия… Клавдия померла, на кроватке лежит… сердце…” Я очень перепугался, думая, что она говорит о женщине, которая в последние годы часто и подолгу бывала у Матушки, ни днем, ни ночью не отходила от нее, стараясь предупредить малейшую нужду. Глубоко почитавшая схимонахиню Макарию, Клавдия страдала сердечным заболеванием.

Вернувшись домой, я узнал, что женщина эта жива и здорова, и мое волнение улеглось. Однако через три дня мою тетю, тоже Клавдию, с инфарктом положили в больницу. А спустя десять дней после того памятного вечера у Матушки тетя умерла.
Приведу еще один удивительный случай прозорливости матушки Макарии. Мой друг, поэт и журналист Владимир Сидоров, работавший в начале 1980-х годов в печатном органе ЦК комсомола, поведал мне, что его дедушка был священником. И он тоже хочет посвятить служению Церкви свою жизнь и стать священником.

Однажды мы были с ним на приходе у знакомого батюшки, отец которого, старый протоиерей, собирался ехать в гости к старице. Узнав об этом, Владимир робко попросил спросить у нее, каков о нем Божий промысел.
Месяц спустя Владимиру от Матушки передали всего лишь короткую фразу: “Он хочет, а она не хочет!” И действительно, жена его тогда не хотела, чтобы ее муж был священником.
Но Владимир всей душой стремился стать священником. В Москве тогда получить священническое рукоположение было почти невозможно и он поехал в Калугу, где ему предложили стать старостой одного из первых открывающихся в перестроечное время храмов.

Перед отъездом он спросил меня: “Что ты мне посоветуешь?” Я предложил обратиться за благословением к схимонахине Макарии.
По дороге в Калугу он заехал к Матушке и попросил ее благословения на этот шаг. Она же велела “хожалке” налить ему святой водички и маслица для лечения и пригласила приезжать к ней и впредь, чтобы подлечиться. И как лежала лицом к стене, так и не повернулась. Но Владимиру в силу сложившихся обстоятельств не довелось еще раз побывать в Тёмкино.

Спустя время, Владимир, по природе одаренный человек, с хорошим слухом и голосом, становится в своем храме дьяконом. А еще некоторое время спустя Святейший Патриарх Алексий рукоположил его во священника. Спустя семнадцать дней иерей Владимир, в полном священническом облачении, умирает в алтаре храма во время совершения литургии.
По-видимому, не случайно матушка Макария не благословила его тогда на священство, а предложила полечиться у нее, ведь он страдал врожденным пороком сердца.

На все вопросы духовных чад и некоторых из приезжавших за советом, схимонахиня Макария давала ясные и четкие ответы. Проходило время, и люди убеждались в правоте ее слов; совет ее оказывался единственно верным из множества возможных вариантов.
— Дочка больна, муж пьет. Может развестись с ним? — спрашивает в слезах еще молодая женщина.

— Плохой, да свой, с другим дочке хуже будет.
— Можно ли мне на Рождество съездить за город в храм к знакомому священнику? — как-то спросил я Матушку.
— Куда ходишь, туда и иди, — твердо отвечала она и уточнила: В свою церковь иди.
— Но, может разрешишь, Матушка, — прошу ее, — ведь так давно никуда не выезжал за город.

— Что ж, попробуй, — с неохотой сказала она. И надо же случиться: неожиданно я заболел, да так сильно, что с трудом мог сходить в ближайший от дома храм.
— Дьякон Алексей пьет. Что сделать, чтобы он не пил? — спрашиваю ее.
— Он слабовольный, не отстанет. За него надо сильно молиться, а утром давать пить благовещенскую воду (освященную с чтением акафиста Пресвятой Богородице. — Авт.). Нужно добавлять эту воду в пищу и доливать в ванну, когда будет ополаскиваться… Тогда потише станет.
Однажды приехавший со мной молодой человек, встав перед Матушкой на колени, попросил благословить его. “Благословляется послушник-непослушник”, — произнесла старица, крестя его голову.

— Как я воспитаю своего сына? — спрашивает он ее.
— Никак! — коротко ответила она.
Прошло несколько лет, он разошелся с женой, не встречался больше со своим сынишкой и старался как можно меньше платить ему алименты. А затем, прежде часто посещавший храм, охладел и к Церкви. Вот и выходит, что начал он свой духовный путь в послушании, а гордость его все сгубила. “Непослушника” увидела в нем Матушка задолго до свершившегося.

Меня всегда поражала прозорливость схимонахини Макарии в отношении тех, кто приезжал к ней за исцелением недугов. Женщина лет сорока жалуется на то, что часто падает в обморок и теряет сознание, а в остальное время пребывает в сильном беспокойстве. Матушка внимательно слушает и вдруг задает странный вопрос: “А почему у тебя такой большой живот?” Посетительница в недоумении, пожимает плечами.
Проходит несколько дней, и больная вновь приезжает в Тёмкино за святой водой. Узнав ее, я не утерпел и задал нескромный вопрос: “А почему, скажите, Матушка тогда спросила о вашем животе? Мне показалось, что это не было случайно”. Женщина, узнав меня и улыбнувшись, ответила: “А ведь он унялся, и мне стало легче”. Я понял, что говорила она о бесе, который мучил ее до встречи со схимонахиней Макарией.

Уже потом я прочел, что “демоны входят во внутренность человеческого тела всем газообразным существом своим, подобно тому, как входит в него воздух-Демон, войдя в человека, не смешивается с душою, но пребывает в теле, обладая насильственно душой и телом. Такие болезни исцеляются только силой Божией, путем изгнания духа злобы”. (10)
Даже к самым, казалось бы, незначительным вопросам, матушка Макария относилась со вниманием. В последние годы глаза ее настолько ослабли, что она почти ничего не видела. Однако своим духовным зрением она видела все, что происходило вокруг, как в доме, так и с ее духовными чадами, и старалась предупредить.

“Ты пойди, спроси, чем помочь”, — попросила она как-то, когда я находился возле нее. А в это время “хожалки” затеяли небольшую уборку: решили помыть на лампах стеклянные плафоны и собирались просить меня отвернуть их.
— Матушка, не успели они попросить, а ты уж послала меня, — говорю, подойдя потом к ней.

— Такое мое дело, — улыбнулась она. Или скажет “хожалке”: “Ты сегодня домой не уедешь, а будешь гостей угощать”. И действительно, через час приезжают гости.
Однажды большой почитатель схимонахини Макарии архимандрит Гермоген подарил священнику, жившему тогда в ее доме, молитвы. Они были перепечатаны из афонского сборника. Священник убрал их в свой чемоданчик и до моего приезда никому не показывал. А когда я в очередной раз приехал, он достал отпечатанные на машинке листки и разрешил их переписать. Устроившись в сторонке, я переписывал молитвы в тетрадку. Вдруг Матушка спросила: “Геннадий что делает?” Ей ответили. “Молитвы пишет? — переспросила она и добавила: Эти молитвы круговые, их надо читать в кругу”. Сразу же подойдя к ней, я с удивлением спросил:
— Матушка, как ты узнала, какие молитвы я пишу, тебе же об этом никто не говорил.
— А вот так и узнала, — сказала она, и улыбка осветила ее лицо.

Что же представляет собой дар прозорливости, которым обладала схимонахиня Макария и какое место занимает он среди других даров Святого Духа? В первом Послании к Коринфянам апостол Павел пишет: “И иных Бог поставил в Церкви, во-первых, апостолами, во-вторых, пророками, в-третьих, учителями” /I Кор. 12,28/. Пророческое служение он ставит сразу после апостольского и призывает ревностно стремиться к достижениюпророческого дара: “Достигайте любви; ревнуйте о дарах духовных, особенно же о том, чтобы пророчествовать” /I Кор. 14,1/ — и дальше продолжает свою мысль:
“А кто пророчествует, тот говорит людям в назидание, увещание и утешение” /I Кор. 14,3/.

А чтобы еще лучше понять значение дара, который среди других имела Матушка, приведем следующие слова: “…Что такое пророческое звание, к которому призывает апостол? Пророк — это орган Духа Святого, который служит для передачи людям воли Божией. …Пророку Бог открывает прошлое и будущее. …Таких подвижников, которые говорят людям “в назидание, увещевание и утешение” и передают волю Божию, мы на современном языке называем старцами”.(11)

Внутренняя озаренность позволяла схимонахине Макарии все видеть и все знать. Она могла своим внутренним зрением объять человека всего сразу, не только видела его сущность, болезни духа и тела, но и знала, как врачевать их. Дар прозорливости и дар учительства помогали Матушке нести тяжелое и ответственное послушание, которое ей дала Царица Небесная, — подвиг старчества. Старцем или старицей, знающими пути Божьего водительства, может быть только духовно одаренный и искусный в подвигах монах.

Своим примером и наставлениями он помогает духовным чадам бороться со страстями и достигнуть благодатных даров. Этой матушкиной работы над нашими душами мы не видели, но всегда ощущали ее благодатные последствия. Душа получала облегчение, становилось спокойно и радостно. Приходившие к схимонахине Макарии люди искали у нее утешения, совета, благословения на то или иное дело. Получив наставление, просили благословить их в обратный путь. Посетители склонялись перед лежащей или сидящей Матушкой, она своей малоподвижной рукой несколько раз крестила голову. При этом она ладошкой хлопала по макушке один, два или три раза. После благословения на душе вдруг становилось спокойно; человек чувствовал светлую радость, будто у него вырастали крылья.

“В душе чувствуешь благодатное состояние, молитва в сердце совершается беспрестанно, а ноги сами несут тебя домой. Все в тебе поет, а дальняя дорога вроде бы сокращается”, — признавался мне один духовный сын Матушки. Создавалось впечатление, что Сама Царица Небесная незримо благословила тебя рукой схимонахини Макарии.

“Как-то с братом Иваном приехали мы к матушке Макарии помочь копать картошку, — вспоминает Семен Леонов из-под Смоленска. Народу собралось много, и постелили всем прямо на полу. Ночью Иван стал кричать от болезни, мучившей его уже много лет. “Что он так страдает?” — скорбно спросила Матушка. “Помоги ему”, — просил за брата Семен. Некоторое время спустя Матушка сказала: “Я помолилась о нем, теперь и болезнь его оставит, и дни его будут продлены”. “И действительно, — вспоминает Семен Владимирович, — болезнь от брата Ивана отступила, и он выполняет теперь нелегкую физическую работу, которую раньше сделать не мог”.

“Сына моего зверски избили в милиции, — рассказывает Александра Мартынюк из Петербурга. — Надежды на его выздоровление не было никакой. С большим трудом добрались мы до матушки Макарии. Войдя в ее дом, сын беспомощно рухнул на колени перед ней. Она прижала его к себе и долго молилась…

В обратный путь он шел уже без посторонней помощи и даже нес на плечах своего сынишку, который ездил вместе с нами”.
Дважды помогала своими молитвами схимонахиня Макария при болезни и моей маме. Она избавила ее от сильного головокружения, при котором мама не могла самостоятельно сделать и нескольких шагов. После обращения к старице болезнь отступила.
Во второй раз мама долго не могла поправиться после тяжелого гриппа. Матушка Макария велела немедленно причаститься Святых Христовых Тайн, и наступило выздоровление.
Моему другу, известному искусствоведу и писателю В. Сергееву, помогла она выйти из состояния тяжелой депрессии.

“Матушка помолится, и получше станет, — часто говорила она. — Я только молю Бога: “Дай, Господи, чтобы поменьше было больных”. И действительно, люди знали схимонахиню Макарию как великую молитвенницу, чьи обращения ко Господу, ко Владычице и святым угодникам были скоро услышаны. Схиархимандрит Макарий, впервые посетив Матушку, был потрясен тем, как смиренно несет она свой крест. “Матушке достаточно одно лишь слово произнести, и Господь ее услышит”, — сказал он тогда.

“Я все время незнамо как молилась Богу”, — сказала она как-то мне, и в пламенной своей молитве была неутомима: “С молитвой мне не трудно, с молитвой ничего не трудно”. “Родненький мой, дитенок мой, я столько молитв знаю, что не счесть”. И каждую свободную минуту она молилась, и молитва подкрепляла ее. “Я только лягу, закрою глазки и творю молитву”.

На протяжении многих лет жил в нашей семье человек, который был мне как младший брат. После службы в армии, по моему настоятельному совету, он поступает в духовную семинарию. А вскоре становится еще и иподиаконом Святейшего Патриарха Пимена. Духовную академию закончил он диаконом.

И рукополагал его сам Святейший.
Однажды был он несправедлив со своей женой. Я принял ее сторону, пытался подсказать ей, на правах старшего, как сохранить мир в семье. Но этим невольно разозлил друга, и он порвал со мной все отношения, много месяцев не подавал о себе вестей. О случившемся скорбел и я, и моя мама, для которой был он как второй сын. Об этом сокрушенно рассказал я матушке Макарии.
“Не надо искать с ним встречи, — ответила старица твердо. — Сама Божия Матерь вразумит его: “Иди и проси прощение”. И он должен будет придти, — наставляла она. — А до этого ни с кем из его близких не ищи встречи”.

И я понял, что дорогая моя матушка Макария решила умолить Матерь Божию, чтобы загладить в наших с мамой сердцах не заживающую до сего времени рану.
Прошло не так уж много времени, как приезжает он к нам, уже в сане священника, с огромным букетом белых хризантем, а дело было зимой. Тогда мы с ним и примирились. Радостно рассказывал я об этом схимонахине Макарии. Она внимательно слушала мой рассказ и затем сказала, что просила об этом саму Царицу Небесную! Такова была сила молитвы нашей Матушки.
Примеров, подтверждающих действенность ее молитв, мог бы привести я множество. “Сила Божия, как известно, в немощи совершается”. И подчас еле двигающимися от усталости губами она возносила ко Господу и Царице Небесной просьбу, и на глазах совершалось большое или малое чудо.

В 1987 году, на Преображение Господне, мы ехали с протоиереем Михаилом к Матушке. Встречи с ним она ждала давно… Как нарочно, с утра шел сильный дождь, свинцово-серое небо озаряли яркие вспышки молнии.

Мы уже смирились с мыслью, что, выйдя из машины, вымокнем с головы до ног, пока дойдем до матушкиного дома. Но как только мы свернули с Минского шоссе на дорогу, ведущую в село Тёмкино, положение изменилось. Сзади, справа и слева от нас с неба лились потоки воды, а впереди была узкая полоска света, на которую мы и ехали. Вдали светило солнышко. Да и дорога не пылила, как обычно. Пыль была прибита редкими, тяжелыми дождевыми каплями.
Только мы вошли в дом схимонахини Макарии, как я, подойдя к ее кроватке, встал на колени и поблагодарил ее за благополучную дорогу. Верил, что это она умолила Царицу Небесную, и мы не вымокли, а машина не застряла в грязи. “Я знала, что вы приедете, вот и молилась ночью”, — тихо сказала она.

Чтобы читателю рассказанное не показалось случайным совпадением, приведу слова Матушки, сказанные ею при мне директору совхоза Сергею Павловичу. Еще мальчиком он ездил с матерью к ней и всю свою последующую жизнь чем мог помогал ей. Как-то раз он посетовал, что дожди залили землю и косить траву нет возможности. “Ты послушай меня, не будет дождя! Не будет дождя! — повторила ему Матушка. — Я выпросила. Я на кроватке сижу, а свое дело веду”. И действительно, вскоре дожди прекратились.
Известно, что тайны Божий открываются по мере стяжания Духа Святого. Матушка Макария не только знала промысел Божий и сообщала его, когда необходимо, но и могла умолить Господа и Владычицу своими святыми молитвами, чтобы Они изменили ход событий.
В 1989 году, на Страстной седмице, с 24 по 28 апреля в Москве ждали землетрясения.

Я поехал к схимонахине Макарии и просил ее умолить Господа и Царицу Небесную, чтобы не случилось этого бедствия. Страшно было даже подумать, что могло случиться с миллионами людей, ведь эпицентром землетрясения называли густонаселенный район Царицыно.
“Я четверг и пятницу молилась: “Господи, спаси их всех”. Просила: “Матерь Божия, спаси их всех”, — говорила мне потом Матушка. И Царица Небесная ответила: “Я одна не могу умолить Господа, а со всеми своими помощниками — небожителями — похлопочу”. В Страстную Пятницу, 28 апреля, Матерь Божия явилась подвижнице и сказала, что Господь отсрочил бедствие.
Москва продолжала жить своей обычной жизнью, о грозных прогнозах быстро забыли, а о том, что от столицы беда отведена горячими молитвами схимонахини Макарии, знали лишь несколько человек.

Но случалось, ко Владычице обращалась она и с незначительными, по нашим представлениям, просьбами. Три дня в доме не было молока. Соседка, которая прежде приносила его, не доила корову перед отелом. На третий день вечером схимонахиня Макария перед образом Богоматери Млекопитательницы молилась:
“Матерь Божия! Пошли мне молочка. Я слабая, есть ничего не могу, а скоро Великий пост”. А наутро в дом одна за другой пришли три посетительницы и принесли девять литров молока. Матушка целый день поила нас вдоволь молоком, говоря, что его послала Сама Матерь Божия.

У жены моего знакомого пропали золотые вещи. Их искали очень долго, но найти никак не могли. В конце концов решили, что украл кто-то из знакомых. О случившемся он рассказал при мне схимонахине Макарии. “А вы все-таки поищите дома”, — дала она ему совет. Надругой день он взволнованно сообщил мне, что все пропавшее нашлось и лежало на самом видном месте. Позднее я поинтересовался у Матушки, как могло случиться, что вещи так неожиданно нашлись.

“Я попросила Михаила Архангела, он и принес, — просто сказала она. — Матушка трудится недаром. Видишь, как Господь и Его угодники скоро помогают”.
Однажды Матушка рассказывала мне, как молилась она Царице Небесной и просила показать ей Ее небесного младенца. “Он курчавенький, он красивый какой! Я ручки целовала и плакала”. Явление это было или божественное видение, я не ведаю, только мне было и радостно, и грустно слышать этот рассказ Матушки, ведь я знаю, как любила она детей и всегда одаривала их чем могла. А за больных младенцев молилась особенно горячо. И это великое утешение, что дала Владычица схимонахине Макарии в тот раз, согревало ей душу всю последующую ее жизнь.

Мы помним евангельский рассказ, когда ученики приступили к Иисусу и спрашивали Его: кто больше в Царстве Небесном? И тогда “Иисус, призвав дитя, поставил его посреди них и сказал: истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное; итак, кто умалится, как это дитя, тот и больше в Царстве Небесном”. /Мф. 18,2-4/. И именно так умалилась схимонахиня Макария, что по чистоте своей веры была как дитя.

Я уже рассказывал, что часто навещал Матушку и советовался с ней по разным хозяйственным и жизненно важным вопросам директор совхоза. Этот симпатичный мне человек много помогал матушке Макарии по хозяйству. Поэтому, желая отблагодарить его, я пообещал достать ему Библию и Молитвослов, а купить эти книги в середине 1980-х годов было нелегко. Дважды мы созванивались, но по разным причинам он не смог забрать книги. В третий раз, собираясь уезжать из дома Матушки, я обиженно сказал: “Теперь ему самому придется приезжать ко мне в Москву за книгами”. А оставлять их схимонахиня Макария не советовала.

Мы пили чай из самовара, когда к дому подъехала знакомая директорская машина. Я сразу же бросился к схимонахине Макарии и спросил: “Матушка, скажи, ты молилась, чтобы он приехал за книгами?” “Молилась Матери Божией, — ответила она, — чтобы он сегодня, до твоего отъезда, взял книги: “Матерь Божия, пришли мне Сережу, ему крайне надо”. Позднее Сергей Павлович рассказал, чтоне собирался в тот день навещать Матушку, но дело повернулось так, что вспомнил о нашей договоренности, сел в машину и приехал. (А жил он за 80 километров. — Авт.).
Неоднократно схимонахиня Макария являлась во сне страждущим и наставляла их, давала ответы на, казалось, неразрешимые вопросы. Один удивительный случай подобного рода произошел и со мной.

В соседнем подъезде жил мой добрый знакомый Борис Александрович Васильев, с которым я часто и подолгу беседовал на разные темы. После того как он, а затем и его супруга скончались, наследница решила выбросить казавшиеся ей ненужными бумаги покойного. Совершенно неожиданно я стал обладателем бумажного свертка, в котором находились опубликованные и неопубликованные воспоминания об известном московском священнике отце Алексее Мечеве (1923). Когда поведал о счастливой находке Матушке, она не только благословила беречь этот материал, но и подготовить на его основе книгу и подсказала ее общий замысел.
Вместе с бумагами в свертке имелось несколько старых фотографий. У матушки Макарии я спросил, достаточно ли их для будущей книги.
— Надо писать образ старца Алексея, — отвечала она.

— А как писать? — удивленно и вместе с тем заинтересованно спросил я.
— Как отца Иоанна Кронштадтского. (Как раз в то время, еще до канонизации в России, ездивший к Матушке священник заказал образ Кронштадтского Подвижника одной иконописице).
— У меня есть небольшая кипарисовая досочка, может быть, на ней и писать? — продолжаю спрашивать ее.
— Можно, — утвердительно ответила Матушка.

— А кому можно доверить писать этот образ? — спросил я и предложил кандидатуру своей кумы — иконописицы Киры Георгиевны Тихомировой.
Матушка не дала на это ни утвердительного, ни отрицательного ответа.
А я, возвратившись домой, с радостью сообщил по телефону Кире Георгиевне, что ей надо будет писать икону отца Алексея Мечева.

Той же ночью я увидел странный сон, в котором все казалось ощутимой реальностью. …Огромный белоснежный храм. Внутри, на стенах изображения людей, но это не иконы или фрески, они светятся, наподобие витражей, изнутри. Возле одной стены сидит схимонахиня в полном облачении, полой мантии прикрывая два костыля. Подойдя, я хочу попросить у нее благословения и вдруг узнаю в схимнице известную иконописицу Ирину Васильевну Ватагину.
Мы знакомы с ней давно, когда она работала еще в Музее им. Андрея Рублева реставратором, а я приходил туда навестить своих друзей. Дивные иконы Ирины Васильевны можно увидеть в ряде московских храмов, в том числе святителя Николая в Кузнецах. Однажды ее попросили расписать там алтарь храма. Она, к несчастью, упала с лесов и сломала ногу.

Итак, стою я перед Ириной Васильевной, облаченной в схимнические одежды, и словно чувствую на себе чей-то взгляд. Оглядываюсь, вижу рядом, тоже в схиме, молодую, с веселым, радостным лицом Матушку и тут же просыпаюсь.
Увиденное во сне я воспринял как некий знак и снова приехал к схимонахине Макарии.
— Ей писать, — коротко ответила Матушка, имея в виду Ирину Васильевну Ватагину.
— А почему она была в схиме? — спрашиваю ее.

— А мы на неё примеряли, — улыбнувшись, сказала схимонахиня Макария.
Когда о случившемся я сообщил Ирине Васильевне, она несколько минут сидела молча, а потом вдруг горячо заговорила. Оказалось, что вот уже сорок лет иконописица жила с именем о. Алексея в сердце и на устах. Дело в том, что наставницей в иконописании у Ирины Васильевны Батагиной была Мария Николаевна Соколова, впоследствии монахиня Иулиания, духовная дочь московского старца Алексея Мечева. “Я прямо сейчас же села и написала бы его образ,— говорила Ирина Васильевна, — я написала бы его в белом священническом облачении…”

Но и по сей день образ московского праведника Ириной Васильевной так и не написан, не получила она на это благословение своего духовного отца. Узнав об этом, Матушка сказала, утешая меня: “Все равно ей придется писать!”

Кира Георгиевна Тихомирова, о которой упоминалось выше, и схимонахиня Макария никогда не виделись. И тем не менее Матушка оставила заметный след в жизни иконописицы.
Будучи искусствоведом и талантливым реставратором древнерусской живописи, она начала еще и писать иконы, потребность в которых была в 1980-х годах очень большая, а владеющих этим мастерством людей тогда можно было перечесть по пальцам. Киру Георгиевну беспокоила мысль: имеет ли женщина право браться за это святое дело, ведь в старину иконописцами были только мужчины.

Схимонахиня Макария через меня передала Кире Георгиевне свое благословение, сказав, что писать иконы ей не только можно, но и нужно для того, чтобы спастись. К большому удивлению Киры, огромное желание писать иконы неожиданно сменилось отвращением к работе. Теперь каждый раз, взяв в руки кисть, она испытывала почти физическое ощущение тошноты.

Это странное состояние продолжалось почти целую неделю. Она чувствовала мучительную неудовлетворенность от создания иконы так называемыми плавями — растеками краски. В конце концов иконописица взяла том “Древнерусского искусства” за 1984 год и в который раз принялась просматривать статью о технике написания иконы Феофаном Греком. Ее внимание вдруг сосредоточилось на словах, где говорилось, что при фотографировании икон в инфракрасном свете особенно хорошо видно, “какими маленькими кистями работал мастер; мелкие охристо-розовые мазки плавями лепят поверхность, следуя всем изменениям объемной формы, а в промежутках между ними просвечивает зеленый санкирь”.(12)

Конечно, она знала об этом и раньше, но только сейчас во всей полноте ей открылся смысл написанного. Иконописица неожиданно поняла, какими кистями и как писать. “Мгновенно прошли все тягостные переживания прошедшей недели. Пришло новое, свежее, живое понимание, как браться за дело, — вспоминает К. Г. Тихомирова. — Теперь, спустя годы после случившегося, могу сказать: мне было преподано, как нужно именно мне писать, с такой проницательностью, что я все больше и больше открываю и вижу возможности для проявления своих данных в иконописании — области духовного искусства, которому нигде нельзя научиться не только из-за отсутствия преемственности, но и из-за непригодности к продолжению того пути, которым шла иконопись в начале XX века”.

Понимая, что такое “перерождение” Киры Георгиевны произошло по молитвам схимонахини Макарии, я в очередной раз прямо спросил у Матушки, как она так замечательно помогла иконописице? “А я попросила Матерь Божию, чтобы Она побыла немножко около Киры”, — просто сказала Матушка.
По словам блаженного Иеронима, “сияло нечто небесное в земном виде Спасителя, которым облечено было вечное Божество и безконечная святость… Лучи, как огонь и звездный блеск, исходили из Его глаз, и величие божественное светилось на Его лице”.(13) Мотовилов, рассказывая о чудесном преображении святого Серафима Саровского, говорил ему: “Не могу смотреть, потому что из глаз Ваших молнии сыплются. Лицо Ваше светлее солнца сделалось, и у меня глаза ломит от боли”.(14)

Выше я уже рассказывал о случайно обретенных мною воспоминаниях об о. Алексее Мечеве. Жил этот старец в конце XIX — начале XX века, т.е. относительно недавно. Читая воспоминания о нем, встречаю знакомое: “Лицо батюшки преобразилось, из глаз посыпались молнии, и лучи света, казалось, доходили до меня. Он был весь огонь и свет”.(15)
Об этом-то я и спросил Матушку: “Верно ли, что все это может быть?”
Она улыбнулась, посмотрела на меня ласково и ответила: “Бывает!”
Часто, находясь у матушки Макарии, я несколько раз в день подходил к ней и каждый раз о чем-то спрашивал. Замечал, что лицо ее временами становилось светлым-светлым и, казалось, вот-вот оно засветится. Однажды, подозвав меня к себе, Матушка сказала тихо: “Тысо мной, Геннадий, не всегда говори…” (Она имела в виду те важные для меня вопросы, с которыми я к ней обращался. — Авт.). “Говори, — продолжала она, — когда я войду в божественные чувства, а сейчас я сонная”.

Все бывавшие у схимонахини Макарии знали, что она — благодатный человек. Великого дара Божия сподобилась она за свою подвижническую жизнь. “Душа приемлет дарование Святого Духа после долговременного борения, после… великого терпения, после искушений и испытаний великими скорбями… причастными делаются только одни испытанные христиане, — писал великий подвижник и небесный покровитель схимонахини Макарии Макарий Великий. — Сподобившиеся принять Духа Святого бывают многообразно и различно путеводимы им.

Иногда они бывают обвеселены и радуются радостью и веселием неизглаголанным, иногда бывают упокоеваемы божественным покоем; …иногда плачут и молятся за все человечество, воспламененные к нему духовной любовью; иногда имеют такую духовную радость и любовь, что готовы вместить в сердце своем всякого человека, не различая злого и доброго. Иногда, получив истинное смирение, исходящее от Духа, готовы унижать себя перед всяким человеком и почитать себя последним и меньшим из всех. …Но сии перечисленные нами действия Духа Божия проявляются в такой большой мере в людях, близких к совершенству… Так люди сии, водимые Духом Святым, уподобляются Христу”.(16)

Так и схимонахиня Макария, будучи таким же, как и мы, по природе своей человеком, нашла в себе духовные и физические силы и дерзновение, чтобы возвыситься над обыденностью, побороть в себе все дурное и греховное. Живя между нами, уже на земле достигла она возможного для человека духовного совершенства.
Люди с большой теплотой относились к схимонахине Макарии. Находились и такие, кто ее боготворил. Однажды ждавшая своей очереди у дома пожилая женщина спросила у меня: “А какая она. Матушка? Говорят, что большая и с крылышками”. Мне подумалось тогда, что этот эпизод — из области старинного русского фольклора, когда народ складывал легенды о своих любимых героях.

Другая женщина на мой вопрос, была ли она раньше у Матушки, с готовностью отвечала: “Была и много раз. Не могу жить без нее”. А старенький протоиерей Петр на просьбу моего друга (в судьбе которого Матушка сыграет потом большую роль, и он станет священником) рассказать, какая она есть, заметил коротко: “У Матушки раз побудешь — и все время ездить к ней будешь, век свой ее не забудешь”.
В доме Матушки наиболее ярко проявлялась любовь простого люда к праведности и святости. Многие из приходивших к схимонахине Макарии, не в силах сдержать переполнявшие их чувства, говорили ей: “Ты, Матушка, наша святыня”.

III

“Как жаль народ мне, не могу я… — говорила схимонахиня Макария, держась за больное сердце. — Я прошу Господа: пусть у меня будет один черный сухарь, но пусть всем будет хорошо. Мне знаешь как жалко народ, я его незнамо как жалею. Я вас незнамо как жалею… Все вы мои”. В этих словах, сказанных Матушкой, отражены слова Спасителя: “Сия есть заповедь Моя, да любите друг друга, как Я возлюбил вас. Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих” /Ин. 15,12-13/, “Любить ближнего, как самого себя, есть больше всех всесожжении и жертв” /Мк. 12,33/. Именно так и любила она не только своих духовных чад, но и всех страждущих, всех обращавшихся к ней за помощью. Нередко на ум мне приходило сравнение, что все мы вокруг нее — словно копеечные свечи, а она, как пудовая свеча горит и сгорает до конца, до последнего своего вздоха.

Служение схимонахини Макарии было беспокойным. Очень скорбела она о том, что не может уйти в затвор. “Я — схимница-монашка, — не раз говаривала она мне, — давно надо бы в затвор… Мне давно нужно молчать, лишь десять слов в день говорить, а тут никогда сердце не отдыхает…” Но разве та жизнь, которую она вела, не была затвором? Приехавшему из Вязьмы 3 августа 1987 года навестить ее иеромонаху Пантелеймону она призналась: “Я, батюшка, на улице уже девять лет не была”. Спрятаться дома от людей она не могла. А люди шли и шли и задавали ей и такие вопросы, на которые она отвечать не должна была. “Кто просит ребенка — это хорошо, потому что ребенок — драгоценный сосуд”, — говорила она. Нередко ее спрашивали о семейных делах, о супружеских отношениях, и тогда она отвечала строго: “А об этом я тебе ничего не скажу. Я схимница-монашка, мне об этом говорить запретили… В книгах небесных есть запрещение. К человеку, не встающему с постели столько лет, о детях просить идут, а мне и так тяжело”.

Читателю трудно поверить, как и мне в первое время, что Матушка сутки напролет, день и ночь, бодрствовала и молилась. “Я понятия не имею спать ночами”. Для меня явилось поначалу загадкой, может ли человек жить без сна. Словно читая эти мысли, схимонахиня Макария как-то сказала: “Благодати нет, и смелости нет. Я не сплю, потому что мне некогда спать”.

Когда домашние, видя, как устала Матушка, просили ее отдохнуть, она все равно не спала, а лежала молча, творила молитву. Не всегда удавалось уговорить ее прилечь.
— Матушка, ты бы хоть прилегла ненадолго, — попросил я ее как-то, глядя на часы. Шел одиннадцатый час ночи и скоро она должна была начинать свое всенощное бдение.
— А кто же будет мучиться? Я буду мучиться, — сказала она в ответ, и, помолчав, добавила: Мне всегда хорошо, это тот, кто привык к воле, тому не хорошо, а мне везде хорошо.
К исполнению данного ей Владычицей послушания относилась она взыскательно. “Люди знают, что посажена я сюда на несчастье, и я буду молча сидеть. Господь спросит там у меня за все. Мне главное — спасение душ, а сама я уж как-нибудь”.

Бессонные ночи, проведенные в непрестанных горячих молитвах, составляли лишь часть подвижнической жизни схимонахини Макарии. Однажды, а было это,
2 августа 1985 года, приехал я к Матушке с сильной головной болью.
После суточных дежурств не всегда удавалось отдохнуть, отвлекаясь на какие-либо срочные дела. Видно, поэтому начались у меня головные боли. Да и к Матушке ездить приходилось по ночам, после дежурства. Навестив ее тем августовским днем, я намеревался отправиться в обратный путь, а был он долгим, восемь часов: пешком, на автобусе и электричках. Только вышел я из ее дома, как почувствовал, что мучившая меня головная боль прошла.

Через неделю я вновь приехал навестить Матушку. Лишь только подошел к ней, она вдруг сказала:
— Ой… ой… как у меня головка болит! Я тут же вспомнил о беспокоившей меня головной боли и радостно сообщил ей:
— А ведь у меня голова теперь не болит. Как вышел тогда от тебя, Матушка, так и прошла боль.
— А у тебя головка больше болеть не будет, я попросила Матерь Божию, чтобы у тебя Она болезнь сняла, а мне отдала. Ходить мне некуда, я век свой на кроватке сижу, голову завяжу полотенцем и буду терпеть.

Я старался не жаловаться Матушке на свои болезни, боясь, что она вновь обременит себя новой тяжестью. В очередной раз, приехав к ней с сильной болью в спине, я твердо решил не говорить ей об этом. “Как, мне тебя жалко, как жалко”, — были ее первые слова, обращенные ко мне.
У Матушки я провел тогда целый день, помогал по хозяйству. На исходе дня она посетовала: “Как я спинку ушибла, как спина болит”.
Я вспомнил о мучившей меня в дороге боли, которая затем незаметно утихла, и стал благодарить дорогую матушку Макарию.
— Матушка, все ли ты болезни людей на себя сразу берешь?
— Постепенно, сразу все нельзя.

— Трудно все выдержать? — допытывался я.
— Да, — коротко ответила она. Как-то я поинтересовался у Матушки:
— Скажи, откуда ты все знаешь про больных?
— А потому, что я под руководством Спасителя и Матери Божией Избавительницы. Она со мной часто разговаривает и учит. Она говорит: “Я пришла к тебе, что же ты плачешь, что же ты плачешь?” И своей ручкой святой по головке погладит. Без разрешения Царицы Небесной нельзя исцелять. Может, они уже на вечность записаны (т. е. должны умереть. — Авт.). Только тогда, когда Она разрешит”.

“Матушка, милая Матушка, — думал я тогда, — насколько все мы, находящиеся около тебя, не осознаем твоей духовной высоты и твоего избранничества. Прости нас за все”.
“Я никогда не цвела, пусть другие цветут достойно, — рассуждала она. — Так Господь на страдание создал такого негодного человека. Надо терпеть как-нибудь… Если Матушка не кричит, не плачет, можно терпеть… У меня нет ни одного места, чтобы не болело”.
Когда же болезни одолевали ее, она сворачивалась калачиком, утыкалась головой в подушку, и стонала от боли и охала. “Мне вот как плохо, все время плохо.

Не знаю куда деваться”, — говорила она тогда, словно извиняясь, физические страдания часто становились невыносимыми, терпеть их было невмоготу и она навзрыд плакала. Но как только боль отступала, лицо ее принимало радостное выражение. Матушка безмолвно молилась, перебирая лежавшие рядом полиэтиленовые пакеты и тряпичные мешочки с кусочками мыла, четками, бумажными салфетками, носовыми платочками.
Как-то спросил я Матушку о болезнях приходивших к ней людей. Она дала мне понять, что болезни сейчас стали “крепче” и с ними ей справиться труднее. “Мое тело все равно как собаки грызут, вот так и рвут… Мне лежать много, много мне страдать, — говорила она с удивительным смирением. — Раз так Господь ссудил мне, я одна буду за всех страдать. Пусть я буду больная за всех, а все будут блаженствовать”.

Матушка радовалась, когда выздоровевшие от тяжких болезней люди приходили и благодарили ее за исцеление. “Как радостно слышать, когда человек скажет, что хорошо стало”, — говорила она с улыбкой.
Удивительный пример терпения за других, данный схимонахиней Макарией, показывает, как нам самим следует переносить заслуженные нами болезни. Пример этот учит нас христианскому отношению к болезни и изменению самого образа жизни нашей, чтобы в ней нашли место молитва, пост, милосердие…
Со мной матушка Макария была всегда откровенна и часто говорила то, о чем с другими, никогда не вела бесед.

И мне очень хотелось как можно больше узнать о ней самой и о ее служении, и как-то я набрался смелости и спросил:
— Матушка, есть ли в России еще человек, кто, как и ты, исцеляет людей водичкой и маслицем, кого так быстро может услышать Царица Небесная?
— Не дал Бог такого человека, — ответила она с сожалением.
Никому и никогда не отказывала схимонахиня Макария в молитве и исцелении. Лишь бы человек принимал Иисуса Христа и Матерь Его. Правда, очень редко, но приходили и такие, кто категорически отказывался принимать исцеление, неразрывно связанное с Христовым именем, и тогда уже Матушка была бессильна.

Однажды предложили схимонахине Макарии переехать из села Тёмкина к близким ей людям, но она отвечала: “Матушка никуда не по-е-дет! Матушке нельзя. Как вы думаете, эта сторона останется напокид, — больные, все будут плакать по мне. Каждой стороне дан человек поддерживать сторону, Россию-то”. “Может быть, я и перееду, — постоянно говорила она, чтобы не огорчать этим любящих ее людей, — но только не сейчас”.

IV

Спрашивал я и о дневном круге схимонахиню Макарию, когда и о чем она молится.
— Я каждый день читаю молитвы Божией Матери Иверской.

— А почему Иверской? — спрашиваю ее.
— Она Москву защищает, — ответила Матушка и добавила, — в Москве весь народ. Сейчас я Господа Бога и всех святых молю: пускай я не взгляну на высоту церковную, но пусть Он сохранит Москву.
Я был потрясен услышанными тогда словами, которые живо напомнили мне евангельские слова Спасителя. “Милая Матушка! — подумал я, — каждую минуту своей пламенной молитвы перед Господом ты искупаешь наши грехи и живешь лишь ради того, “чтобы отдать душу Свою для искупления многих” /Мк. 10,45/.

Понял я и другое: раз Матушка, столь близкая к Самой Царице Небесной, молится и Ее иконам, то как нам следует почитать святые образы Владычицы, чтобы посредством этого умолить Саму Ее.
“Москва — город святой, только люди в нем теперь плохие, – сказала схимонахиня Макария и предупредила: Из Москвы никуда нельзя уезжать. Даже если кому посоветуешь так поступить, ответишь за это на Страшном суде”.

Узнал от нее еще и то, как усиленно молится она за всех нас и за каждого в отдельности: “Москву я дюже берегу, как я молюсь за каждого; там весь народ, там народа много”.
Спросил ее, сможет ли она когда-либо побывать в Москве. “Я Москву люблю, — отвечала она, — а Московской не скоро буду”. Смысл слов схимонахини Макарии мне не всегда был полностью понятен, но я чувствовал ту грань, которую в своих вопросах не смел переступать. Я понимал, что со временем все остальное Прояснится.
В день Светлого Христова Воскресения 30 апреля 1989 года, после принятия Святых Христовых Тайн она сказала: “Я Темкинская, а еще Московская, Смоленская, Калужская — Российская”. Говорила, верно, перечисляя уделы земные, за которые она молитвенно предстояла перед Господом и Царицей Небесной.

Будучи физически очень слабой, она тем не менее ночи напролет молилась за многострадальную Отчизну нашу. “Я боюсь спать, — призналась она, — в такое тревожное время не спят. Незнамо что творится в нашей России”. Она словно окидывала своим духовным взором всю Россию, видела нестроения, происходившие на ее территории, и говорила с жалостью: “Россия хороша, только люди в ней стали плохие. А я всех жалею и Матерь Божию за всех прошу. И Господа прошу: “Господи, взмилуйся, не дай нам погибнуть”.
Со временем я понял, что молиться за всех не просто, от человека требуются особые лишения. “Чтобы за всех молиться, надо поститься сильно и питаться просфорами и водичкой святой, — говорила схимонахиня Макария. — А я схимница-монашка!.. Буду поворачиваться еще сильнее. А с благословения Матери Божией и на воде проживешь, и еще крепче будешь!”

В последние годы жизни схимонахиня Макария лишила себя не только яблочек, которые ей приносили, но даже и просфор. Ела она черные сухари, размачивая их водой из источника.
Сколь велики были нападки дьявольские на Матушку, если собой закрывала она вверенный ей люд. “Да, Матушка — всем Матушкам Матушка!” — думалось мне тогда. А она, словно читая мои мысли, произнесла горестно: “Вам будет без меня плохо”.

Тяжелую жизнь прожила схимонахиня Макария, но никогда не теряла присутствия духа. Тяжелые жизненные испытания наложили неизгладимый отпечаток на ее лицо, и она в свои шестьдесят пять лет походила на восьмидесятилетнюю старицу.
Посетивший ее протоиерей отец Михаил, сам человек преклонных лет, проведший пятнадцать лет в сталинских ссылках и лагерях, сказал о ней с восторгом: “Какая она молодая!” Конечно, он имел в виду молодость ее духа. Недаром иногда она называла себя “девчонкой”: “Я российская девчонка, никто меня не обидит.

Россия меня не обидит”. Правда, в России тогда немногие знали о своей великой молитвеннице. “Я российская девчонка, я люблю Россию и молюсь за нее”, — говорила она мне. И в глазах моих рисовалась матушка Макария, как молитвенно горевшая за всех нас перед Господом и Царицей Небесной свеча от земли до неба. И словно передавая сообщенный ей в горних высотах ответ на ее молитвы, она говорила мне: “Россия никогда не погибнет. Ее Господь просветит, и она будет опять Россия как Россия”. Слова эти были сказаны 5 октября 1988 года.
Как-то протоиерей Петр спросил у Матушки:
— Матушка, сколько я у тебя гостил, а ни разу не помню, чтобы тебя посетил епископ.
— А я, отец Петр, молюсь Матери Божией, чтобы Она никого из них до времени ко мне не допускала. И такое время пришло.

1 января 1993 года схимонахиню Макарию впервые посетил один из высших иерархов Русской Православной Церкви митрополит Волоколамский и Юрьевский, председатель Издательского отдела Московского Патриархата Питирим.
Митрополит причастил схимонахиню Макарию и после долго беседовал с ней, задавая вопросы. Вдруг Матушка произнесла:
— Мне так жаль, что мы расстанемся с Россией.
— Может, Россия еще возродится? — спросил ее владыка.
— Россия на соль переводится, — дважды повторила она митрополиту.

Как истолковать эти пророческие слова? Читаем в “Библейской энциклопедии”: “Слово соль нередко употреблялось для означения содержания тех лиц, которые находились в услужении у других. …Соль употреблялась при жертвоприношениях. …Выражение в Библии: соляная земля служит эмблемою земли бесплодной и необитаемой. Слово соль употребляется также в Священном Писании и прямо, как очевидный символ бесплодия.
…С другой стороны, так как соль сообщает приятный вкус пище, то под словом соль разумеется чистая и святая жизнь и деятельность. “Вы — соль земли”, — сказал Спаситель Своим ученикам /Мф. 5,13/. Здесь “соль” означает нравственные качества души.
…Наконец выражение: “Всякий огнем осолится” /Мк. 9,49/ означает вечность мучений грешников в геенне огненной”.(17)

Какое из приведенных толкований раскрывает смысл слов схимонахини Макарии? В свое время много писалось о будущем мира, в котором Россия займет центральное место. На память приходят и сказанные за четыре года до этого матушкины слова: “Россия никогда не погибнет! Ее Господь просветит, и она будет опять Россия как Россия”.

Следовательно, если соль предохраняет пищу от порчи и делает ее здоровой, так, может быть, и православные россияне скоро будут “призваны к тому, чтобы своими духовными совершенствами, своим просвещенным умом, своим добрым поведением и примером, своей жизнью и делами предохранить мир от нравственной порчи, от заразы греховной, пороков и растления, развивая, питая и укрепляя вокруг себя во всех добрые расположения, здоровые начала нравственной жизни, здравые мысли, понятия и чувствования”.(18) Если таков Божий промысел о России, тогда какой ценой за все это будет уплачено?..

Может ли Господь по молитвам праведников помиловать страну и ее народ? Вспомним древнее библейское повествование: “Авраам же еще стоял пред лицом Господа. И подошел Авраам и сказал: неужели Ты погубишь праведного с нечестивыми (и с праведником будет то же, что с нечестивым)? Может быть, есть в этом городе пятьдесят праведников? Неужели Ты погубишь и не пощадишь (всего) места сего ради пятидесяти праведников, (если они находятся) в нем? …Он сказал: не сделаю того и ради сорока. И сказал Авраам, да не прогневается Владыка, что я буду говорить: может быть, найдется там тридцать? Он сказал: не сделаю, если найдетсятам тридцать. Авраам сказал: вот, я решился говорить Владыке: может быть, найдется там двадцать? Он сказал: не истреблю ради двадцати. Авраам сказал: да не прогневается Владыка, что я скажу еще однажды: может быть, найдется там десять? Он сказал: не истреблю ради десяти” /Быт. 18,22-32/.

Так повествует Библия. И мы знаем, что много-много раз ради молитв праведников Господь щадил всех тех, за кого они возносили свои святые молитвы.

V

Пришло время подробнее рассказать о круге дневных обязанностей схимонахини Макарии. Ее молитвенное стояние на коленях, на своей кровати, напоминало мне древних столпников и начиналось в 11-11.30 ночи, когда уже были прочитаны общие для всех, бывших в доме, молитвы на сон грядущий и вместе с Матушкой пропеты “Заступнице усердная” и “Воскресение Христово видевше…” Бывали дни, когда в доме собиралось много народа, и тогда стелили прямо на полу, в том числе в матушкиной комнате. Засыпали все очень быстро. Многочисленные лампады были погашены, и лишь теплился огонек около иконы, что висела в головах у кровати. Перед Матушкой ставили для освящения два эмалированных бака с водой, каждый ведра по два, и большой керамический чайник с маслом.

К полуночи все находившиеся в доме спали крепким сном. Однажды, когда после посадки картошки я впервые ночевал в доме Матушки, она сказала мне перед сном: “Сегодня Геннадий будет меня караулить”. А у меня действительно давно имелось тайное желание увидеть, как матушка Макария молится и освящает воду и масло. Спать положили меня за печкой. Кровать там стояла старая, с неровной сеткой, так что я лежал, прогнувшись, словно в гамаке. К тому же у меня сильно разболелось сердце, так что заснуть я долго не мог, а лежал и молился, ожидая наступления рассвета. Но совершенно неожиданно я словно потерял сознание и погрузился в глубокий сон.

Открыв глаза, я услышал, как Матушка зовет к себе “хожалку”, чтобы та отставила от нее уже освященную воду. Когда все домашние встали, я подошел к матушке Макарии и спросил, почему так неожиданно я заснул. “Я сказала тебе: “Спи!” Ты и заснул”, — отвечала она. По всей вероятности, то же говорила она и всем остальным в доме. Возможно, делала так она для того, чтобы не мешали ей молиться. А может, и потому, чтобы никто не знал, как благодатно она преображалась во время ночной молитвы. По словам одного священника, который с детства гостил у Матушки, он проснулся как-то ночью, когда она освящала воду и молилась, и увидел ее с озаренным благодатным светом лицом.

О молитвах во время освящения схимонахиня никому не рассказывала, касалась этого вопроса лишь вскользь. “Чтобы знать, как освящать, надо на небе, на Престоле, книгу “Небесный Устав” прочесть, — сказала она мне. — Мне же не ведено никому говорить. Да еще благословение надо получить. Меня благословили Спаситель, Матерь Божия, Иоанн Креститель и Архангел Михаил”.
О молитвах она говорила еще и так: “Всех молитв никто не знает. Есть молитвы тайные, которые только знают Матерь Божия и святые”.

Вода освящалась Матушкой “сполна”, т.е. по полному чину. Не полностью освященная шла “на долив”, т.е. на добавку к основному составу. В канун Великого поста сказала мне: “Теперь воду не полностью святить нельзя, теперь пост наступает”. Лечение же в пост людей, постящихся и приобщающихся Святых Христовых Тайн, шло успешнее.
После ей только известных тайных молитв прочитывалось четырежды “Да воскреснет Бог”, а также заклинательные молитвы от порчи, молитвы от большого бедствия. “Кто мучается очень, — пояснила Матушка. — Одних запретительных молитв Киприановых надо девять читать”.

Замечал я, что после освящения воды и масла матушка Макария на какое-то время словно слабела, но потом усиленно творила молитвы и восстанавливала свои силы. Чем больше сосуд, тем дольше надо было освящать содержимое. Так, три литра масла освящала Матушка четыре часа. Как-то я спросил ее, а не налить ли для освящения целое ведро масла, ведь тогда его хватит надолго. Но она с улыбкой заметила: “Около целого ведра я должна сидеть, освящая, ночь и еще полдня”.

Часам к пяти утра вода и масло были освящены, и она долго вычитывала на память свое монашеское правило, так что спать Матушке было некогда. Отмечу, что схимонахиня Макария не пропускала ночного бдения даже во время тяжелой болезни, когда была почти недвижимой. “Пока моя свечка горит, я вам дам воды и масла, — говорила матушка Макария, — свечка моя загаснет, тогда нигде не возьмете”.

Однажды, видя, как она сильно устала, я обратился к ней со словами:
— Матушка, как ты долго воду святила.
— А ты как хотел?
— Я хотел, чтобы ты немного отдохнула.
— А я делаю, как Матерь Божия велит, — отвечала она, — я не хочу Матерь Божию обижать. Жалея ее, я как-то заметил:
— Матушка, как освятишь, так и освятишь, ну что же теперь делать.
— Нет, — отвечала она, — за это Матерь Божия настегает! Мое дело: освятила, выполнила все от Бога, а там не мое дело.

Как только схимонахиня Макария заканчивала освящение воды и масла, ведра и баки отставляли в сторону, а саму Матушку поворачивали на бок полежать, ведь сама она без посторонней помощи не могла ни лечь, ни усталые ножки, на которых все это время сидела, чуть вытянуть.
Каждый день около семи утра с приходом первого автобуса из Гагарина появлялись ранние посетители. Пока автобус шел на конечную станцию и возвращался обратно, Матушка должна была по очереди принять всех приехавших, поговорить с каждым, ответить на вопросы, назначить дни и часы приема воды и растирания. И всех призывала она молитвенно обращаться к Спасителю и Царице Небесной.

Только схлынет первый поток посетителей, и снова идут чередой люди теперь уже с вяземского автобуса. После девяти часов, когда в печке еще готовилась еда и закипал самовар, кто-то из домашних читал утренние молитвы. К ним Матушка добавляла какую-либо молитву от себя.
Затем ей подавали большую эмалированную чашку, над которой она умывалась. Вслед за этим переодевали в подрясник поновее, давали в малоподвижную руку расческу, и Матушка расчесывала голову. В праздники она носила белый апостольник, а в пост — черный. Если оставалось время, ее кормили.

В 10 часов 30 минут вновь приходили люди, сначала с вяземского, а затем с калужского поездов. Приезжали на легковых и грузовых автомашинах, на мотоциклах. Часам к трем все посетители расходились, и в половине четвертого схимонахине Макарии подавали поесть супа или щей, или чашечку молочка. И вновь приходили люди, теперь уже с вечерних калужского и вяземского поездов. В семь вечера она выпивала чашку чая. Часов в восемь — девять Матушку переодевали, она умывалась перед своим всенощным бдением, а затем читались вечерние молитвы. После этого полчаса могла она отдохнуть и, лежа, помолиться. Но стоило приехать к матушке Макарии гостям, в том числе и священнослужителям, как в обычном распорядке все смещалось и перед бессонной ночью у нее не оставалось времени полежать.

Схимонахиня Макария в своей подвижнической жизни редко оставалась одна и лишь в молитве могла уединиться. “Кто читает, молитвы, пускай в свое сердце берет их, а повторять вслух нельзя”, — советовала она на случай, если нет возможности для уединенной молитвы.
О подвиге, как о несении жизненного креста, как-то спросил я Матушку:
— Матушка, а не тяжело ли тебе нести такой великий крест?

— А я с детства взяла на себя крест и его несу, даже легко кажется, — ответила она.
Освященная схимонахиней Макарией вода была чудодейственной.* Иногда эта вода соединялась с водой, освященной кем-то из навещавших Матушку священников или водой из источника — во всех этих случаях она оказывала на человека целительное воздействие. Когда к Матушке в молодости приходило значительно меньше людей, им наливали по бутылке неразбавленной воды, в последние же годы жизни схимонахини Макарии посетителям давали на месяц по три литра “составной” воды. Людям с тяжелыми болезнями приходилось приезжать в Тёмкино и два, и три раза. Освященное же ею масло даже много лет спустя помогает в исцелении душевных и телесных недугов.

* Бог через своих служителей — священников и через праведников освящает воду и творит чудеса. В Деяниях Апостолов читаем: “… Много чудес и знамений совершилось через Апостолов в Иерусалиме”. (2,43).

Не всяк глаголяй Ми: Господи, Господи,
внидет в Царствие Небесное: но творяй
волю Отца Моего, Иже есть на небесех.
Мф. 7,21

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

I

Одна из самых удивительных сторон духовной жизни схимонахини Макарии — это ее общение с Царицей Небесной. Никому много не рассказывала Матушка об этом. Но сегодня, когда ее нет в живых, мне хотелось бы поведать об этом читателям в надежде, что сказанное может послужить во спасение многих душ.

“Когда я была в той стройке (доме. — Авт.),Она и тогда приходила. Она дверь не искала — шла там, где народ не ходит. Она как идет с востока — и в стену, а та упадет и как будто открыта. Где Она пройдет, там цветы цветут, и где Она побудет, там цветы цветут. А здесь Она проходит сквозь терраску, все двери Ей подчиняются, Она так и ходит, навещает”.
Будучи в доме Матушки, я давно обратил внимание на то, что именно эта дверь, обращенная на восход солнца, через которую давно никто не ходил, была окрашена в голубой богородичный цвет, в то время как весь дом был выкрашен золотой охрой и красным суриком, а на их фоне белели узорные наличники.

Впервые Царица Небесная явилась Матушке, когда та после двух лет жизни на улице перебралась к матери Наталье. Явилась тогда Царица Небесная с семьюдесятьючетырьмя девочками лет четырех с половиной и долго разговаривала с Ней. “Меня всю трясло, — вспоминала схимонахиня Макария, — Она руку положила — и хорошо. Я Матерь Божию боялась”

Причину подобного страха можно понять, почитав слова святого преп. Силуана Афонского: “…На Фаворе, когда преобразился Господь, Моисей и Илия стояли и беседовали с Ним, а Апостолы упали ниц; но после, когда умножилась в них благодать Святого Духа, и они стояли при явлениях Господа, и тоже могли беседовать с Ним.

Так, Преподобный Сергий при явлениях ему Божией Матери стоял перед Нею, потому что имел большую благодать Святого Духа, а ученик его, Михей, упал ниц и не мог смотреть на Божию Матерь. И Серафим Саровский имел много благодати Святого Духа, когда ему явилась Божия Матерь, а послушница его упала ниц, потому что имела меньше благодати”.(19) Подобно, и схимонахиня Макария в последние два десятилетия жизни имела столько благодати, что не только лицезрела явление Владычицы, но и беседовала с ней.
“Когда я в том доме была, Она только два раза являлась. Один раз разговаривала со мной долго, а другой раз перекрестила спинку и голову, и как солнышко засияло.
Матерь Божия тогда не являлась часто, потому что я была молодая. А теперь Она чаще приходит, потому что я стала старая”.

Рассказывала схимонахиня Макария и о том, как Царица Небесная оказывается на земле: “Она сходит, где лестница есть небесная и где можно сойти. Чуть ли не каждый день в три часа сходит с неба и сразу идёт аромат. От Нее пахнет, как от ягодки какой. Этот аромат каждый может учуять, особенно кто на улицу выходит”.
Поведала мне Матушка и о том, что говорила ей Владычица: “Когда Я схожу по лестнице, то гляжу на твою койку”.

Являлась Она и иначе, и случалось это, когда схимонахиня Макария о чем-то очень просила: “Когда Она летит, так все равно, что свечки горят — вся светится. Так и прилетает. Каких воздухов (запахов. — Авт.) от Нее только нету”.
Приведу здесь рассказ одной из давних почитательниц матушки Макарии — Марии, жены священника. В 1985 году ночевала она у Матушки в доме. Ночью услышала, как за дверью в сенях кошка мяукает. Спросонья поднялась с постели, разостланной на полу, и направилась к двери.

Когда проходила мимо матушкиной кровати, почувствовала вдруг, как повеяло на нее теплом, в котором было растворено неизреченное благоухание. То же самое почувствовала она, когда возвращалась к своей постели, но в сторону схимонахини Макарии не посмотрела. Утром Мария поинтересовалась у “хожалки”, что за аромат был ночью в доме, но та ничего вразумительного не смогла ответить. Тогда спросила Мария у самой схимонахини Макарии. Та сказала, что ночью приходила Матерь Божия и что это от Нее исходило такое благоухание.

Меня же, когда речь заходила о Владычице, Матушка предупреждала: “Ее не всегда можно узнать”, — и рассказывала, как Она обычно является ей: “Когда Она приходит или стоит на расстоянии пяти — семи метров, от Нее исходит неизреченный аромат, какого на земле нет. По этому благоуханию Ее и можно узнать”.

На иконах в храмах, в музеях, на репродукциях в альбомах и книгах одежды Царицы Небесной не одинаковы: цвет мафория, что покрывает голову, и цвет длинной, до пят, туники различаются. Об этом я как-то спросил у Матушки. Она рассказывала, в чем была Царица Небесная, когда являлась ей в последний раз: “Одета в длинное-длинное одеяние голубого цвета, а лицо покрыто” /18.01.88/. “Если захочет — явится в Своей славе, — говорила Матушка. — Ах, какая Она нарядная, невозможно!.. Она как маков цвет цветет. Она веселая, радостная, наряженная, в цветах, на голове венок. Она бывает всё в сменной (разного цвета. — Авт.) одежде”.

Теперь мне становилось понятным, почему, особенно на древних образах, цвет Ее одежд был различным. В другой же раз узнал я от Матушки еще больше: “Матерь Божия когда в белом приходит, когда в черном. А в красном — когда служба большая бывает. Спаситель Ей подскажет. Она и наденет, венок наденет на голову. Ее сразу узнаешь, я привыкла, я хоть из тысячи народа Ее узнаю”.

Действительно, на иконах, особенно на древних, чаще всего можно увидеть Матерь Божию в пурпурной одежде — словно в царской порфире и с царским венцом на голове. Таковы, видно, самые праздничные облачения Ее как Царицы Небесной!
“В последние годы все реже бывает Она радостной, тогда сердце чуть не выскочит”, — передавала Матушка свое впечатление от таких встреч. Царица Небесная являлась к схимонахине Макарии “дюже скорбной”. “Она сейчас же зарыдает, зарыдает, слезы такие крупные. Сейчас бы собрала их”.

“Часто и подолгу ли бывает у тебя. Матушка, Владычица?” — допытываюсь я. — “У меня давно не была, — с горечью вздыхала схимонахиня Макария в ту пору, когда в ее “хате” были большие нестроения от “хожалок”, — в доме колдуны все испортили, а там, где не чисто, Она не бывает”.
“Вообще Матерь Божия мало-мало разговаривает; когда привыкнет к кому, тогда разговаривает, — уточнила Матушка. — Как Она только входит, я так и вздрогну”. — “Ну вот, ты опять Меня боишься”. — “А как же Тебя не бояться, Царица Небесная, мы же грешные все люди, — рассказывала она. — И тихо-тихо так говорит, что я не всегда понимаю. Они по небесному говорят, у них свой язык”.

О чем же поведала Царица Небесная схимонахине Макарии? Когда-то Она ее наставляла: “Кто тебя не слушает, ты с тем не разговаривай. Тебе, Матушка, нельзя “темных” людей брать в дом, они на тебя темноту наведут”. Говорила, “чтобы молиться больше, больше поститься”. И о том, что в мире: “Матушка, все скорбящие, все плачут”. Или ответит на просьбу схимонахини Макарии за Россию: “Все дело в Спасителе. Я и так за народ свою душу отдала”.
Последнее время Владычица все чаще жалела и утешала ее: “А почему ты всегда плачешь, что у тебя за печаль, мы же тебя не бросаем…”

“А я Ей только говорю: “Возьми меня с Собой под Свое крылышко, возьми меня с Собой”.
Рассказывала Матушка и о беде, приключившейся с ней однажды, и как помогла ей Владычица: “Я ведь тоже и слепая была. Одна баба тряпкой в меня кинула, и я слепая стала. Хорошо, я опытная, к Царице Небесной припала в молитве и говорю: “Теперь я слепая, что же мне делать?” Она живо поправила”.
В последние годы жизни схимонахиня Макария не раз вопрошала Царицу Небесную о своих больных ногах. Московский протоиерей Михаил Труханов, о котором уже говорилось, усиленно молил тогда Господа, чтобы смогла она вставать на ножки, ни от кого не зависеть и самой обслуживать себя.
Читал я, что святые при явлении говорят на небесном языке и не каждый может понять их. Вот и спросил, легко ли понимает Ее она. “Как же не понять, Матерь Божия ведь русская, по-нашему и говорит”, — удивительно трогательно отвечала Матушка. И учила:

“К Ней надо подступать смело, а Она говорит не сразу. Ее надо спрашивать. Сама Она может ничего не сказать. Надо Ее смелее спрашивать. А говорит Она очень тихо”.
Часто обращалась к Владычице схимонахиня Макария с мольбами о помиловании страны нашей и нашего народа, и каждое посещение Ее давало Матушке новые силы для исполнения своего христианского долга на земле.
“А я не могу Матерь Божию и Иисуса Христа ни с кем сравнить, — рассказывала матушка Макария. — Они милей всех на свете. Я припала к Ней:
— Родненькая! Она улыбается. Прошу Ее:
— Возьми домой, возьми к Себе.
— А ты еще подвиг не кончила.
— А потом?

— А потом посмотрим.
Матушка рассказывает, и улыбка озаряет ее лицо. А от нахлынувшей жалости к людям со слезами она печалилась мне: “Она должна миловать народ. Я не хочу, чтобы люди гибли. Я плакала около той ямки (в которой пребывают грешники в месте мучений. — Авт.) незнамо как. Кто не видел страданий — не знает. Я никогда не забуду ямки на том свете: народа незнамо сколько там попихано в яму. …Я не могу, мне народ незнамо как жалко, они ворочаются там, пищат, как котята. Их знаешь там сколько, боком сидят и только стонут, охают…”

Не раз молила Владычицу схимонахиня Макария освободить ее по телесной немощи от данного ей подвига. В ответ она слышала: “Матушка, Я тебя давно бы взяла, да на твое место никого не подыщу”. Лишь тот может понять и оценить высоту и вместе с тем неизмеримую тяжесть подвига, лежавшего на хрупких плечах схимонахини Макарии, кто знает условия ее жизни. “Хожалки” и другие окружавшие ее люди в последние годы тяготились уходом за ней. Особенно тяжело было ей в знойные летние дни. “Я просила Матерь Божию, чтобы Она исключила жару”, — рассказывала Матушка. И, действительно, следующие после 18 июля 1989 года два дня, когда находился я у нее в гостях, вдруг повеяло свежим ветром, жара спала и по прежде безоблачному небу поплыли одно за другим облачка.

Как-то, превозмогая свои муки, Матушка жаловалась Владычице: “За весь мир избранница, а вот тяжести за больных, за пьяниц, за всех восстателей нетути больше мочи терпеть”. И в ответ услышала Ее слова: “Ты еще немножко потерпи. Как ты замучилась! Но еще не выполнила своей обязанности, потому Я тебя к Себе еще не возьму” (было сказано ей в сентябре 1988 года).
И о других явлениях: “Она меня по головке погладит, да только скажет: “Терпи”. Матушка тут же поясняла: “Ведь это ни с кем-нибудь; раз Царица Небесная говорит, надо терпеть! Мне Матерь Божия терпения дает”.

Однажды схимонахиня пожаловалась Владычице: “Матерь Божия, у меня не хватает терпения. Царица Небесная поглядела на меня и говорит: “Какая ты была тогда и какая теперь стала”. А я отвечаю ей: “Что ж, из старой молодой уж не быть…”
В одно из явлений Владычицы матушка Макария жаловалась Ей, что не успевает полностью выполнять монашеское правило. “Она меня по головке погладила и говорит: “Я не спрашиваю с тебя правило. Ты будешь водичку святить, а правило будет Макарии (имеется в виду Макарии великий. — Авт.) читать”.

Еще в мае 1985 года схимонахиня Макария сказала, что Царица Небесная взяла благодать с нашей земли. Было ли это связано с начавшейся тогда перестройкой? Об этом я ее не спрашивал. А после она словно бы добавила к сказанному тогда: “Матерь Божия говорит, что теперь довести народ до большой благодати нельзя, теперь народ такой стал (в смысле — непригодный. — Авт.)”.

“Я очень редко Ее вижу, потому что Она очень занятая, — поведала как-то Матушка. — Она полетит в чужие страны. Когда Она вернется — не знаю. Она уже своих девочек, которые часто были с ней, сдала Ангелам на соблюдение, а когда прилетит, не сказала”. Возможно, этот рассказ Матушки, по времени совпадающий с происшедшим тогда в христианской Армении страшным землетрясением, где пострадало множество людей, и были связаны между собой.
В июне 1989 года схимонахиня Макария рассказывала о явлении:
— Матерь Божия явилась в темно-красном (мафории. — Авт.) и говорит: “Живите тише”.
А я говорю Ей:
— Мы не можем тише жить. На это Владычица отвечала:

— Ты-то ладно, тебе прощается все, ты у Меня — мученица.
Матушка рассказывала, что Царица Небесная посещает больных, страждущих и просящих у Нее помощи, часто обходит наши города и веси. “По дворам пойду, — передавала она Ее слова, — кого на смерть запишу, а того оставлю, кто тише будет жить”. Матушка же просила Владычицу не раз: “Ты похлопочи, чтобы не было гибели народу”.
И еще об одном посещении Владычицы рассказывала схимонахиня Макария: “Матерь Божия говорит:
— Ты почти дожила до казенных столов, никто куска хлеба не даст, некому тебя будет кормить. Все будет на большом счету.

— Ну и ладно, — отвечала Матушка, — если Ты меня не оставишь…
— Денег не будет, все отберется, — говорила ей Владычица в июле 1989 года, — придешь, пообедаешь и больше ничего не получишь. Тогда ничего не будет, все попрячут, все похоронят, потому что пригону (производства. — Авт.) будет мало.
А я Ей так и сказала: “Была бы Твоя милость!..” Рассказывала схимонахиня Макария и о других словах Царицы Небесной: “Землю Российскую никому нельзя продавать! Матерь Божия запрещение дает. Нельзя землю продавать, земля хоть и не освященная, но она огражденная. Матерь Божия говорит: “Я наблюдаю!” — Россию бережет и землю Она не отдает никому”.

Можно ли счесть все те горячие молитвы, что вознесла схимонахиня Макария ко Господу и Царице Небесной о нашей Родине, о России. Когда же настали времена тревожные,, грозящие целостности страны, молилась она особенно усердно.
— А Россия-то будет? Будет ли Россия?

— Россия многоправославна, — услышала она в ответ. — Россия не погибнет!
К этой теме Матушка возвращалась в рассказах не раз и радостно поясняла: “Матерь Божия за несколько лет все наладит. Она народ жалеет, всех-всех”. “Россию никто не возьмет, — сказала она, — маленькую Россию”.
Общение схимонахини Макарии с Царицей Небесной было самым непосредственным. Беседовала она с Ней, что называется, уста к устам и просила Ее, как родную мать. Общения эти поддерживали Матушку в нелегком ее подвиге. Много раз получала от Нее утешение, и после каждого явления была радостной и блаженной.

Однажды, уже когда в 1987 году Матушка очень тяжело болела и не могла разбудить свою уставшую “хожалку”, чтобы та перевернула ее на другой бочок, явилась Владычица и переложила схимонахиню Макарию с бока на бок. От Нее же получила в свое время схимница и белые четки, которые очень берегла.

Однажды летом, когда в доме Матушки мне пришлось быть продолжительное время, гостей собралось много, и отношения между ними сложились самые разные. Матушка, зная это, надела мне на шею эти четки и велела носить их под рубашкой до отъезда. И удивительно, что в тот раз ни от кого не испытал я ни злобы, ни ревности.
Схимонахиня Макария всегда и во всем была послушна Владычице: “Я встала на коленочки, — рассказывала она мне, — и попросила Матерь Божию: “Благослови меня просфорочки есть”. Она перекрестила мне голову”. Без благословения не могла она и оставить человека в своем доме. “Вам только разрешено здесь (в ее доме. — Авт.) быть! И то я у Матери Божией выпросила. Помощники мои, говорю”.

В то же время Царица Небесная во всем наставляла схимонахиню: “А мне Матерь Божия указывает, как и что делать”. “Ты совсем от мира особенный человек, — говорила ей Владычица, — тебе надо так делать”, — и показывала. “Матерь Божия всегда со мной”, — заключила Матушка.

Однажды, когда я собирался было привезти с собой художницу, чтобы та сделала с Матушки хотя бы карандашный набросок, ведь у нас даже не было ее фотографии, она долго не соглашалась. Но, видя мое огорчение, велела передать художнице: “Ты скажи ей, раз такая досужая, пусть молится Матери Божией, чтобы Она дала ей благословение приехать и рисовать”.
Все, кто прилепился к схимонахине Макарии, были счастливы уже тем, что говорили со ставлиницей Царицы Небесной и находились в том самом доме, который Она посещала уже много лет.
Иногда Матушка говорила об отношении Владычицы к тем или иным человеческим слабостям и о Ее страданиях за наши нечестия.

“Гулянок Матерь Божия не любит, пьяных не любит и, когда их видит, очень плачет. Матерь Божия так скорбит, незнамо как. Такая красавица и так плачет. Народ прегрешил, надо умирать за это, а Матерь Божия жалеет народ”.
Матушка учила, как необходимо обращаться к Ней за помощью и вразумлением: “Матерь Божию надо просить: “Вразуми и поставь на работу, какую благословишь. Так и проси”.
— Ты, Матушка, если что благословишь, то любое дело в лучшую сторону разворачивается, — сказал как-то я, на себе испытав не раз правду этих слов.

— Я особенно всех жалею и своих людей никогда не оставлю. Я всегда буду Спасителя и Матерь Божию молить за них. Царица Небесная многих просветит за их простоту. Она будет подавать большую благодать тем, кто Ее почитает, и Спасителя будет за них молить.
И действительно. Матерь Божия помогала всем благословляемым схимонахиней Макарией.

II

В общении со схимонахиней Макарией ясно ощущалось, как в ней, “земном Ангеле и небесном человеке”, встретились два мира: мир горний, небесный, и мир дольний, земной. И она словно стояла на грани этих двух миров и свидетельствовала нам, грешным людям, о мире незримом, о нашем Небесном Отечестве, помогала нам встать на путь, ведущий в Царствие Божие. Да и Сам Господь, принимая молитвы подвижницы, приоткрывал для окружавших матушку Макарию людей завесу невидимого, чтобы дать человеку путеводную нить и вдохновить его на стезю спасительной жизни.

Старая знакомая Матушки, ее соседка по деревне Клара, ходила в ее дом много лет подряд и продавала ей молоко. Схимонахиня Макария очень ее жалела и всегда помогала деньгами: то на путевку в санаторий, то на покупку телочки, то на новый холодильник… Клара была человеком практичным, далеким от Церкви. Да и к благодатному матушкиному лечению относилась недоверчиво. Однажды Господь сподобил ее увидеть во сне следующее: ранним утром стоит она на берегу оврага, около своего дома, и видит, что у источника много-много святых в небесных одеждах. Одна из них, молодая, идет вдоль ручья, в котором струится вода из источника, и поет: “Течет ручеек на восток”. От этого громкого пения Клара и проснулась.
Узнав об этом видении, я спросил у Матушки:

— Правда ли, что святые бывают на твоем источнике?
— Они часто служат здесь, — отвечала она, — они знают, что я скорблю без службы церковной, и служат.
— А что за женщина шла тогда вдоль ручейка? — вновь спросил я.
— Великомученица Екатерина. Они все там были молодые и красивые, все пошли вдоль ручейка.
В последние годы деревенские жители особенно небрежно относились к источнику, хотя пили из него воду все. А свояк Клары, ленившийся носить воду в гору, купил электрический насос, опускал его в святой источник и качал воду для себя и домашней скотины. Возможно, именно ему и было адресовано это видение.

— Какая хорошая водичка на твоем источнике. Матушка, пьешь и не напьешься, — как-то сказал я.
— Матерь Божия говорит, что он целебный и просит, чтоб в него ничего не опускали. Она освящает его каждую неделю. Когда меня не будет, приезжайте и берите из него водичку, и она вам будет помогать. Я дюже молюсь, чтобы Илья Пророк его исправлял, — говорила Матушка. (Источник издавна носил имя этогосвятого, и здесь же стояла часовня. — Авт.).
— А был ли у тебя. Матушка, Илья Пророк?
— Они все понемногу бывают.

— А последним кто у тебя. Матушка, был?
— А Симеон Богоприимец. Говорит: “Какие у тебя ножки плохие”.
— А когда он был у тебя? — допытываюсь я.
— А неделине прошло.
В другой раз матушка Макария рассказывала мне:
— А я с ними часто сообщаюсь.
— С кем, с ними, с небесными?.. С Ангелами?..
— Не только с Ангелами, но и со святыми. И с теми, кто меня раньше знал (т.е. с душами умерших, знавших ее раньше. — Авт.).

Однажды, когда в дом к схимонахине Макарии пришла ухаживать за ней некая Лидия, женщина с виду набожная, прожившая трудную жизнь, то привезла с собой много богослужебных книг и ежедневно подолгу их вычитывала. “А я им (небесным. — Авт.) говорю: “У меня теперь надежная, молящаяся”. А они мне: “Ты, Матушка, на нее особо не надейся, она хорошая, а божественный корешок потеряла”. Спустя некоторое время Лидия проявила себя не с лучшей стороны, и ей пришлось отказать в работе.

У схимонахини Макарии так было устроено духовное зрение, что она видела представителей мира невидимого, как мы друг друга. Видела Владычицу, святых Божиих, души людей, в том числе и умерших, видела и злых духов. Отвечая на мой вопрос, она подтвердила, что видела все это именно духовными очами.

Рассказывала: “Сколько раз ночью было светло, как днем не бывает, и какой-то народ ходит по лестнице”. Именно о таком видении рассказывает Библия. Иаков имел чудесное видение во сне: он видел лестницу, соединяющую небо и землю, по которой Ангелы Божий сходили на землю и восходили на небо /Быт. 28,12/. “Святые угодники, — говорила она, — телом с нами не пребывают, а духом нас спасают. Если бы мы (говоря так, она имела в виду нас, ее окружавших. — Авт.) были достойны, они бы явились и нам…”

Чудесные видения подкрепляли схимонахиню Макарию в ее молитвенных трудах и подвигах, а святые угодники приходили поддержать ее в несении великого и неимоверно тяжелого подвига. О таких явлениях Матушка рассказывала мне не раз.

Неоднократно являлись к ней ее духовные покровители, чьи имена носила она. “Макарии Великий приходил. Он в шапочке, как в венке, приносил просфоры и стелил скатерть. Тарелочку маленькую поставил, всыпал немножечко и говорит: “Кушай”. А я к стеночке прижалась, боюсь. Только одну взяла: такой аромат, такая вкусная. Жаль, что все не взяла”.
В другой раз рассказывала она и передавала слова святого Макария: “Тебе, Матушка, не станет легче, совсем не поправишься до тех пор, пока не придешь на небо”.

От небожителей схимонахиня Макария всегда получала большое участие и советы, как ей нести свой жизненный крест. “Приходил года четыре тому назад Серафим Саровский. Сам с котомочкой. Сел на лавку у кроватки и говорит: “Тебе надо прибавить сна, надо спать шесть часов, иначе ослабнешь!” Она же отвечала Преподобному: “Если я буду столько спать, тогда не успею читать правило и святить воду и масло”. Рассказывала об этом Матушка 16 сентября 1986 года.

III

Настало время рассказать о двух видениях, бывших в доме подвижницы. Вот что поведала она о первом: “С неба свалились свечи, связанные лентой, и горят огнем. Свечи большие, как выносили пономари во время службы на “Херувимской”. Смысл этого видения для меня остался тайной, и объяснения ему я не нашел.

Но о втором, происшедшем 5 февраля 1989 года, свидетелем которого был находившийся с матушкой Макарией священник Николай, следует рассказать подробно. В ту пору в ее доме продолжительное время бесчинствовали лукавые духи. Они причиняли много огорчений и мешали выполнять ей свои обязанности. Матушка молилась святым угодникам и Царице Небесной, чтоб Они избавили ее от их козней. “Святые были, — рассказывала она, — только не показались мне, говорили: “Ты проси: “Господи, освяти Сам!”

Я молилась Богу незнамо как. Часа в три ночи какое осветило сияние! Свет такой интересный, такой яркий!.. О, какой свет был, прямо невозможно, все золотое! Даже бисерину на полу найдешь, вот какой свет! И как не ладаном, а как маслом (во время помазания. — Авт.) аромат пошел в хату. … И три дня было так легко, так хорошо. Я все болезни забыла. А потом все прошло”.
Об этом чудном видении рассказывала мне Матушка восторженно несколько раз на протяжении всех четырех дней, которые я провел тогда у нее. А я в восхищении смотрел на ее блаженное лицо, на котором светился отблеск неземной радости.

Рассказывал мне о Божественном свете в доме схимонахини Макарии и иерей Николай. Он спал за гардеробом, внезапно проснулся, посмотрел в половину, где была Матушка, — в промежуток между печью и гардеробом, но выйти побоялся. “Было часа три ночи. Сначала свет был неяркий, но потом все в доме залил яркий-яркий золотисто-огненный свет, слепящий глаза, даже смотреть невозможно, яркий-яркий такой свет”.
В связи с этим вспоминается описание подобного явления, бывшего по молитве преподобного Серафима Саровского, описанное Н.А. Мотовиловым. “Господи, — молился тогда Преподобный, — удостой его телесными глазами видеть то сошествие Духа Твоего Святого, которым Ты удостаиваешь рабов Своих, когда благоволишь явиться им во свете великолепной славы Твоей”. (20)

Чтобы читатель лучше понял, какой милости Божией сподобилась в ту ночь схимонахиня Макария, приведу еще и повествование недавно прославленного церковью матушкиного современника преп. Силуана Афонского (1938). “Несозданный божественный свет по природе своей есть нечто совершенно отличное от света физического. При созерцании его прежде всего является чувство живого Бога, поглощающее всего человека…Он духом видит Невидимого; дышит Им; весь в Нем.
К этому сверхмысленному, всепоглощающему чувству живого Бога присоединяются видение света, совершенно иного по природе своей, чем свет физический. Сам человек тогда пребывает во свете и уподобляется созерцанному свету, одухотворяется им и не видит и не чувствует ни своей вещественности, ни вещественности мира.

…Свет Божественный созерцается независимо от обстановки, и во мраке ночи и при свете дня. Благоволение Божие посещает иногда таким образом, что сохраняется восприятие и тела, и окружающего мира. Тогда человек может пребывать с открытыми глазами и одновременно видеть два света, т.е. свет физический и свет Божественный”(21)

Крещением же имам креститися,
и како удержуся дондеже скончаются.
Лк. 12,50

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

I

“Бог не дает великого дарования без великого искушения”, — говорил христианский подвижник Исаак Сириянин. Так и схимонахиня Макария много-много раз, особенно в последние годы жизни, подвергалась сильным и многообразным искушениям и гонениям от диавола, его слуг и исполнителей его воли.

Смущали и без того безпокойную жизнь схимонахини Макарии и грабители, не раз приходившие в ее дом с лихим умыслом. В первый раз пришли они в день святого Александра Невского 6 декабря 1987 года в шесть утра. Накануне оставшихся хозяйничать в доме Зинаиду и Ирину Матушка предупредила: “Мне страшно. Берегите меня и домик. На двор не ходите, у меня на сердце очень тяжело, что-нибудь случится”.

“Хожалки” не вняли ее словам. “Что же, я сидеть около тебя буду?” — произнесла с недоверием Зинаида. Не прошло и нескольких часов, как о предупреждении Матушки “хожалки” забыли.
Рано утром одна из них, не закрыв за собой дверь, вышла во двор в туалет. На улице ее поджидали воры. Они схватили женщину, приволокли в дом и для острастки несколько раз ударили ее по лицу, чтобы молчала.
Схимонахиня Макария вспоминала об этом случае:

“Я только говорила: “Михаил Архангел! Если суждено, спаси!” Один из них подошел ко мне: “Бабушка, живите, живите”, не тронул ни капельки. Только говорит:
“Отодвинься, бабушка, отодвинься”.
А я сказала: “Дитенок мой, я тебе сама отдам, чтоесть”. — “Ты больная, я сам возьму”.
А я к стеночке прижалась, лежу. “Ну, дитенок мой, — говорю ему, — я и так лежу на одном ребрышке, буду лежатьтак, пока отработаете тут”.

Они всю кровать ископали, думали, Что под матрасом деньги. А потом какой мешочек с кровати нивозьмут, разрежут, а там мыло, да платочки, да бумажные салфеточки.
“Бабушка, что же у вас все мыло да бумага?” — спрашивают в отчаянии.

В изголовье кошелек нашли, и в сундучке взяли кошелек. А Зинка и Иринка дрожали, как осиновые листочки в худую погоду. А когда пошли — на одну ногу чуню из лыка надели, а на другую ногу сапог, чтоб не узнали по следу”.
Матушка Макария рассказывала это со слезами на глазах: “Зачем они пришли с ножом, я бы и так отдала. Для меня деньги ничто. Это все прах. Пришли, взяли, все равно им ненадолго, все равно прокутят”.

В другой раз предупреждала схимонахиня Макария свою старую и опытную “хожалку” Марию: “Ты пропустишь вора”. Так оно и случилось. Белым днем под видом больного вор вошел в дом и, пригрозив финкой, стал требовать деньги. Ему отдали кошелек, и он выскочил на улицу.
Услышав крик Марии, соседи, видевшие бегущего по улице человека, позвонили в милицию. Несколько дней милиция разыскивала грабителя, а поймав, дозналась, что он уже четыре судимости имеет.

“Перепуг-то какой, — говорила Матушка, — два раза приходили, потом третий, я прямо замертво лежала, как покойница”.
Наведывались к схимонахине Макарии и цыгане. В дом пытались проникнуть и хитростью, и силой. И однажды им это удалось. Матушка, предчувствуя беду, предупредила “хожалок”: “У меня на сердце дюже тяжело, что-то худое должно произойти”.

“Десять человек ворвались в дом, — рассказывала она мне после. — Они хоть и бабы, а ведь заколют. Цыганка меня по головке гладит: “Ты хорошая, ты лежишь”.
Обшарили кровать, забрали икону Смоленской Божией Матери, кошелек с деньгами и ушли”. Было это в середине декабря 1987 года.

Сначала я удивлялся, почему Господь не оградил ее от грабителей. А потом заметил, как виновные в случившемся “хожалки” не только не просили у Матушки прощения за свое невнимание к ее предостережениям, но и вымещали на ней свой гнев. По-видимому, попускал все это Господь для того, чтобы еще раз проверить силу веры и глубину смирения Матушки. Она же сказала: “Это просто такие испытания. Пускай Господь испытывает сердце мое”.

Немало терпела обид схимонахиня Макария и от своих соседей. Она знала, что один из них был не только посвящен в план грабителей, но даже сам подослал их. А в конце июля 1988 года кто-то из домашних случайно услышал слова соседей: “Как, поп уедет, тогда и полезем”.

Сообщили об этом Матушке. “Знаешь, как у меня сердце горело, как в огне, — рассказывала она. — Плохо… Плохо… Но я все время молилась Богу”. И, словно предчувствуя, а вернее провидя, говорила: “Плохо будет этому месту, когда на меня восстали. Сама Матерь Божия поставила меня”. И, помолчав, продолжала: “Будем молиться!”
“Сегодня страшная ночь была, очень страшная, — говорила она после, — но по моим молитвам Господь смилостивился”.

“Почему именно в эту пору напасти шли на нее одно за другим?” — думалось мне. В этом, вероятно, была своя закономерность. К середине июня 1988 года схимонахиня Макария после очень тяжелой болезни вновь получила исцеление и в полной мере могла сражаться с духами тьмы. По-видимому, именно поэтому лукавый и строил очередные козни против подвижницы, и насылал то воров, то цыган, то недружелюбных соседей, чтобы, разрушив душевный покой схимницы, ослабить силу ее молитвы.

Днем от приходивших к матушке Макарии людей да ее “хожалок” не было покоя, а ночью сражалась она неустанно с вражьей силой. “Захочешь горячо помолиться, а он (лукавый. — Авт.) испортит”, — жаловалась она.
Мне самому не раз приходилось слышать, как гнала она от себя лукавого. Однажды подступил он к ней, еще тяжелобольной, но духовно сильной, и искушал: “Цыганка черная, неумытая, грязная, я тебе отомщу”. “Уходи, — гнала она его от себя, — чего ты пришел, тебя не боюсь. Сейчас четками как дам, закувыркаешься”.

И в другой раз услышал я ночью: “Уходи, дурак”. Утром спросил, кого она гнала. “Лохматого”, — был ответ.
В третий раз кроме меня гостил у Матушки игумен Донат, мы слышали вместе. В тот вечер Матушка лежала и ела ржаные сухарики. Вдруг она вся подобралась и строго приказала кому-то неведомому нам: “Уходи! Уходи, уходи, негодяй!”

Мы, естественно, никого тогда не увидели. Ведь “чтобы чувствовать к себе прикосновение духа тьмы, надо самому быть светлым… В душе светлой и чистой одна какая-либо мысль, брошенная от диавола, тотчас произведет смущение, тяжесть и боль сердечную”(22)

II

Большие искушения доставляли схимонахине Макарии колдуны. Колдовство — это “когда кто-нибудь, возненавидев своих ближних и желая им навредить, или сам колдует и насылает на них нечистую силу, или обращается за этим к профессиональному волхву”(23) Вот такие-то профессионалы и приходили отомстить физически беспомощной подвижнице, которая спасала, часто от тяжелейшей порчи, несчастных жертв колдунов.

“Портят того, — говорила схимонахиня, — кто им мешает. Вот я мешаю колдунам, они меня и портят. Я век буду страдать. Я же на кресте”.
И действительно, прикованная к кровати матушка Макария, сама словно малое беззащитное дитя, жертвенно исполняла свой подвиг. “Кто в глаза глядит и на лицо начитает, кто щипает, кто гладит, а мне от всего этого плохо”, — жаловалась она на приходивших со злым умыслом людей.

Приносили и заведомо испорченные колдунами наговоренные продукты. Случалось, съешь что-либо изпринесенного без матушкиного благословения и не знаешь, куда после этого деваться от боли — в животе так и крутит! Но стоило лишь испить святой матушкиной водицы и растереться ее маслицем, как все сразу проходило. Поэтому она и старалась предупредить: “Истопи молочко, что принесла это женщина. Если оно не порчено, то крови не будет, а если порчено, внизу будет кровь”.

Дважды чародеи делали так, что в доме тухли все лампады и “хожалки” не могли их затеплить. Лишь благодаря усиленным молитвам приехавших архимандрита Гермогена и протоиерея Александра удалось вновь возжечь лампады.
Промысел Божий о схимонахине Макарии мне неведом, потому не берусь судить, почему попустил Господь в очередной раз одно из тяжелейших испытаний, выпавших на долю Матушки в конце 1986 года.

По настоятельной просьбе протоиерея Петра, чьи дети выросли в матушкином доме, да и он сам часто гостил у нее со своей женой, Матушка приняла “хожалкой” некую Александру. Женщина эта была близка к семье священника и работала в его храме алтарницей.
Матушка сразу же распознала в смиренной с виду алтарнице “волка в овечьей шкуре” и предупредила, чтобы та оставила свое нечестивое занятие. Александра, будучи человеком самолюбивым, завистливым, надеялась со временем занять в доме особое положение. Но трудившаяся здесь двадцать лет Мария допустить этого не хотела и часто ставила ее на место.

Александра в доме схимонахини Макарии прожила два года и было ей здесь и хлебно, и денежно. А вот колдовского своего занятия она оставить никак не хотела. Трудная задача стояла перед Матушкой: откажешь ей в работе — протоиерей осерчает, ведь столько надежд возлагал он на свою алтарницу. Скажешь ему все “как есть — не поверит и обидится, ведь человек он горячий. И приходилось ей терпеть и ждать: будь что будет, на все воля Божия.

И стала Александра орудием дьявольской мести. 11 декабря 1986 года навела она на беззащитную Матушку смертельную порчу, а сама уехала домой, прихватив с собой рясу схимонахини, два ее подрясника и пять апостольников.

Почему же Матушка, думал я, добровольно пошла на муки, не проще ли было изгнать из дома колдунью? И тут же в голову пришло одно сравнение: а не так ли поступил преподобный Серафим Саровский, когда не оказал сопротивления нападавшим на него грабителям? Уповая на Бога, он смиренно отдал себя в руки разбойников, был искалечен ими, но чудом остался жив. И преподобный Серафим, и схимонахиня Макария лишь исполняли слова Спасителя: “Претерпевший же до конца спасется” /Мф. 10,22/.

О случившемся с ней несчастье Матушка рассказывала так: “Поставила Александра (своим колдовством. — Авт.) мои ноги в стойку. Они поднялись кверху, крутятся, только кости трещат. Я перепугалась, а они (домашние. — Авт.) ходят и смеются”. С тех пор Матушка испытывала такие боли в теле, что не могла ни сидеть, ни лежать, да и повернуться сама теперь уже не могла — лежи да помирай в страшных муках. “Самая моя горемычная жизнь, сама даже не повернусь, — говорила она горестно. — Теперь я стала недвижимая, не могу с бока на бок повернуться, — жаловалась она. — Это не скоро пройдет, надо чтобы кто-нибудь отчитывал, но никого из таких людей поблизости нет”.

Тяжело было видеть, как с великим трудом пыталась она хоть чуть-чуть привстать или передвинуться на кровати, и дотронуться до нее было нельзя: очень болезненно отзывалось ее тело на малейшее прикосновение. “Сейчас мне жизнь нисколько не интересна, если я поворачиваюсь с бока на бок полтора часа, — говорила она. — Меня болезнь пересилила. Эта порча лихая, потому я и не кушаю. Не невольте меня, а то я буду плакать.

Их (колдунов. — Авт.) болезнь переносить очень трудно, это я только могу переносить”.
Несмотря на свои страдания. Матушка не держала зла на алтарницу Александру. “Я ей все прощаю, — говорила она, — мне ее очень жаль”. А жалела ее схимонахиня прежде всего потому, что сгубила та свою душу, связав себя с бесовщиной.
Больше года терпеливо переносила она скорбь и болезнь, пока Господь не привел в ее дом замечательного священника и молитвенника отца Михаила, заступлением которого она и была исцелена. Но об этом будет рассказано ниже.

III

Для сосредоточенной молитвы нужен покой и тишина, но их в последние годы жизни схимонахини Макарии как раз и не хватало. Святой Афанасий Великий писал, что “издавна демоны сеяли раздор… между людьми, чтобы они, занятые взаимной борьбой, не обращали своей ненависти против них”.(24) Подобная борьба велась между “хожалками” за право брать из приношений, адресованных Матушке, все лучшее.
— Манюшка, где ты была? — спрашивала как-то она “хожалку”.
— На терраске разбирала. Там печенья много и баранок, — отвечала та.

— Эту терраску надо бы сломать, — с горечью произнесла Матушка. — Сделали из нее мышиное подворье. Я бы нашла, куда все раздать. Не надо брать, Манюшка, не надо брать у людей. Иной по нужде последнее принесет.
Мне говорила с большим сокрушением: “Они только и толкуют о том, что утащить отсюда, а я им горько не нужна”.
Из денежных приношений платилось “хожалкам” и жалование, которое можно было по тем временам сравнить с окладом профессора. Но и это не устраивало “хожалок”. “Им хоть кадушку золота насыпь, все равно не будут благодарны”, — посетовала как-то Матушка. А потому брали они деньги и самовольно, под всяким предлогом, например, на хранение, для будущего ремонта дома. Конечно, деньги те уже никогда не возвращались. И вещи из дома пропадали: одна заберет принесенное кем-то Матушке одеяло, другая — постельные принадлежности, третья — самовар, отрез на подрясник.

Прежде думал я, что лишь алтарница Александра “чудила” в доме. Но однажды бывшая короткое время “хожалкой” Ирина рассказала страшный случай, свидетельницей которого, кроме нее, стали еще двое ночевавших в доме женщин — Евдокия и матушка Мария.
За что-то “хожалка” Валентина обиделась на свою сменщицу и уехала раздосадованной домой. В ту же ночь “хожалка” Зинаида громко закричала во сне. Ей казалось, что Валентина, протянув руки, хочет схватить ее за горло, но не может. “Уйди, отстань”, — в ужасе кричала Зинаида. От этого крика проснулись все, кто был в доме, и услышали, как Матушка властно произнесла:

“Уходи, озорница старая!” И все сразу затихло… Присутствие духа Валентины Зинаида уже не чувствовала.
У греха есть начало, но нет конца. Грех в “хожалках” все больше и больше разжигался бесами, которые питались и усиливались их страстями. Бесы “могут получать энергию через человека, раздувая в нем энергию страстей, пожирающую его жизненные силы. Человек страстей и грехолюбивый буквально облеплен бесами”.(25)
Горько было видеть, как бесновавшиеся порой “хожалки” нарушали душевный покой подвижницы. “Им говорить ничего нельзя, иначе они поднимутся, заорут”.

Особенно отличалась Валентина, которая “бушевала” так часто и так сильно, что приезжавшие к Матушке гости разбегались от нее кто куда. Схимонахиня же Макария никуда не могла укрыться. Бывало, только скажет: “Чего она орет? Она у меня всю душу вытащила”.

Страдала схимонахиня Макария от того, что полностью зависела от Марии и Валентины. Понимала: нужно молчать. Стоило что-то возразить им, как они начинали кричать. “Я этот дом не люблю, он оскверненный”, — сетовала она. Я же не сразу понял, что осквернили ее дом те, кто жил в нем, то есть “хожалки”. Однажды Матушка предупредила занедужившую Зинаиду: “Когда скажу тебе: “Беги!”, то ты беги, не раздумывая. Колдуны не дадут тебе здесь работать”. А мне говорила: “У меня сердечко крепко болит. Так и сказали мне (небожители. — Авт.): “Опять можешь заболеть потому, что они свою работу (чародейство. — Авт.) не бросают, ведут и ведут помаленьку”.

Я полагал, что через сребролюбие лукавый крепко завладел душами этих женщин, и они делали все, чтобы удалить от схимонахини Макарии неугодных им людей. Да и ее саму сделать более зависимой от них. “Я все равно должна умереть, Матерь Божия с такими людьми меня не оставит”, — говорила она.

Мария и Валентина настаивали, чтобы в доме матушки Макарии жили поочередно две смены “хожалок”, по два человека в каждой, и чтобы “смены” их длились не более месяца. Они это объясняли тем, что за месяц очень уставали. Но в этом была только половина правды. Уставали “хожалки” главным образом от ухода за скотиной, которую держали прежде всего для себя: поросенок, овечки, козочки, курочки. Кроме того, чем чаще ездили женщины домой, тем больше могли увезти с собой.
Богобоязненному человеку удержаться там было почти невозможно, а плохого брать в дом Матушке не хотелось. Мария и Валентина между тем требовали взять хоть кого-нибудь.
— А что Геннадий говорит? — неожиданно спросила Матушка, когда “хожалки” в очередной раз насели на нее.
— Говорит, что надо во всем тебя слушаться, — прокричала Валентина.

“А можно мне сегодня плакать?”, — задала она вопрос. И я понял, “что ей очень горько от того, что нет рядом людей добрых и преданных, а этих сколько ни ублажай, благодарности не дождешься. “Никакого послушания у них нет, даже понятия о послушании нет, а только великая гордость. В этом-то и есть великая беда, — грустно заметила она. — А я здесь не хозяйка. Они же меня не слушают, говорят: “Будешь ты выдумывать!”
Именно в ту пору схимонахиня Макария поделилась со мной своим предчувствием: “Беды видно никакой в мире, ни около мира, а у Матушки на сердце очень грустно”. И, помолчав, добавила: “Я тебе сказала, что у меня на сердце крепко тяжело. Я, наверное, заболею дюже. Хоть бы отец Михаил приехал”.

Об участии протоиерея Михаила я еще расскажу, а тут лишь отмечу, что к концу 1987 года, благодаря его усердным молитвам на протяжении многих месяцев, отступила от нее смертельная болезнь, которую наслала “хожалка” Александра. Через некоторое время после мрачного предчувствия Матушки приезжает взволнованный молодой священник Николай (я же в то время как раз гостил у матушки Макарии) и рассказывает, что Царица Небесная ему во сне сказала: “Езжай к Матушке, не то найдут вторую Александру”.
А тут от схиигумена Антония передали адресованное Матушке: “Макария, бди! Молния крилата, ах лете, лете…” Услышав эти слова, я сразу вспомнил народные предания и житийные повествования, в которых говорилось о бесах, принимавших вид огненных змеев, решил: надо готовиться к самому худшему.

Как ни пытались мы с отцом Николаем воспрепятствовать приходу в дом новой “хожалки” Пелагеи, не удалось. “Чему быть, того не миновать! — крикнула, словно отрезала, “хожалка” Мария. — А мы все время здесь жить не будем”. И взяли, не спрося у Матушки, себе в помощницы Пелагею.
Маленькая, юркая, с хитрыми глазками, эта женщина недавно вышла на пенсию, а до того работала на стройке маляром. Приглядела ее в церкви одна из болящих и привезла в дом схимонахини Макарии. Определили ее ухаживать за скотом. Матушке Макарии ничего не оставалось, как смириться. Но она сразу предупредила, чтобы Пелагея даже не переступала порот ее комнаты. Мне же тайком от других сообщила: “У этой Пелагеи нет ни добра, ни милости, так и знай! Пелагея плохая. Эта Полька посадит три больки”.

Тяжело воспринял я эти слова и пытался вразумить Марию, что плохого человека брать не следует. В ответ опять крик: “Чему быть, того не миновать, а я все равно уеду отдохнуть”.
В доме схимонахини Макарии я жил на “птичьих правах” и в любой момент мог быть изгнан “хожалками”. С иереем Николаем мы договорились не оставлять Матушку одну и попеременно жить в ее доме, пока здесь будет оставаться Пелагея.

Я взял отпуск первым и на месяц приехал в Тёмкино. Мария и Валентина отправились домой, а с матушкой Макарией остались Зинаида, Пелагея и я. В один из дней после вечерней молитвы, согласно заведенному обычаю, схимонахиня Макария запела молитву “Заступнице усердная”. Мы потихоньку подпевали. Окончив пение. Матушка спросила:
— Так ли? (в смысле: хорошо ли пропето?).
— Да, хорошо, — поспешно отвечала Пелагея. Матушка молчит, потом вновь задает все тот же вопрос.
— Так-так! Хорошо! — повторяет Пелагея.
— А кто это говорит? — спрашивает Матушка.

— Пелагея, — вновь отвечает та. Вдруг схимонахиня, закрыв лицо ручкой, горько зарыдала. У меня от ее плача сжалось сердце, и я не мог двинуться с места.
“Это я о Пелагее плачу, мне ее очень жалко”, — сказала она, немного успокоившись. И помолчав, добавила: “Так надо…”
Втроем мы собирались лишь на молитву и за обеденным столом. Я поглядывал за Пелагее и, когда она была в доме, но был с ней доброжелателен и отзывчив. Так что обстановка в доме казалась непринужденной.

Однажды за ужином Пелагея много рассказывала нам о родной мордовской деревне. Вдруг завела речь о деревенских колдунах и их проделках. Рассказ этот глубоко запал мне в душу.
На ночь Зинаида растирала больную спину Матушки святым маслом. Неожиданно схимонахиня произнесла: “Насмешка какая-то, сколько тру, и ты трешь, а болит. Кто-то колдует”. Я замечал, что, когда Матушку растирали святым маслом, Пелагея всегда садилась так, чтобы видеть старицу. Напряженно смотрела в ее сторону. Мне ничего не оставалось, как предложить Пелагее сесть на диван. Я занимал теперь во время растирания ее всевозможными разговорами.

Вскоре услышал от Матушки: “Если бы другая, а не Пелагея ухаживала за скотом, то козленочек не родился бы мертвым”.
Отпуск мой подошел к концу; мы все трое разъехались по домам. Я торжествовал: на этот раз удалось отвести беду. Когда же приехал к Матушке в очередной раз, увидел, что Пелагея обосновалась не где-нибудь, а в матушкиной комнате, несмотря на строгий запрет, ведь ее всячески поддерживали Мария и Валентина.

Подошел к концу еще один месяц пребывания Пелагеи у схимонахини. Ее вновь одарили деньгами и продуктами и проводили домой. Только она вышла за порог, как одна за другой стали вскрываться ее “шалости”.
“С Пелагеей придется распрощаться, — говорила схимонахиня Макария. — Вот работница какая — у козочек молоко отняла”. А потом решительно: “Колдунья, потому и козы стали плохо доиться”. И я сразу вспомнил, как тяготилась она уходом за скотом и ругала ни в чем не повинных животных. Порчу скота Мария и Валентина (люди заинтересованные) простить Пелагее не могли и в дом ее больше не пустили.

— Геннадий, — обратилась ко мне Матушка, — ты видишь у спинки кровати кто-то болтается. Это, наверное, Пелагея оставила своего друга, раньше такого не было.
Приехавшего навестить ее архимандрита Гурия она, показывая на спинку кровати, спрашивала:
— Видите?
— Ничего не вижу, — отвечал он ей.
— Вон круг, уж несколько дней в круге кто-то болтается, — объясняла схимонахиня Макария.
Со временем приходили все новые бесы, которых за их безпокойное поведение прозвала она “моталками”. Между тем жизнь старицы становилась ещё более трудной и напряженной.
— Они дюже гремят, — сетовала она. — У меня спокою нету. Они бегают ночью незнамо как, а я сижу и читаю молитвы, а они под кровать лезут.
— А я не слышу ничего.

— Ты проснулся бы и не заснул, у них гром без грозы. Я их не боюсь, они робкие, как только крикну: “Куда вы припрягались? Ну-ка, уходите”, — и они отступают. Они все равно как прогнанные с неба, лупастые (т.е. глазастые. — Авт.).
Однажды схимонахиня Макария подробно рассказывала мне о злых духах, с которыми ей приходилось вести невидимую брань. “Они же безплотные, небольшие, видом черные, одни без рожек, а мужские — с рожками. Головы большие, лохматые, безобразные, безславные, Богу не угодные. Они могут войти в человека, а молитвы боятся. Они стучат и свистят, пищат и визжат, да и силу отымают”.

Преподобный Антоний Великий писал, что “когда демоны не возмогут обольстить сердце подвижника явно нечестивыми пожеланиями, то опять нападают, но иным образом, именно: устраивают разные привидения, чтобы устрашить его; для чего претворяются в разные виды и-принимают на себя различные образы”. (26)

Вот так лукаво вошло в дом схимонахини Макарии новое искушение. Мы, слава Богу, бесов этих не видели, и верить словам ее нам было нелегко. Трудно представить весь ужас подобных зрелищ, о которых святой Иоанн Златоуст писал: “Сколько демонов носится в этом воздухе? Сколько противных властей! Если бы только позволил им Бог показать нам их страшный и отвратительный образ, то мы подверглись бы умопомешательству”.(27)

Наше грубое материальное восприятие служило нам спасительной преградой, которая защищала от видения злых духов, постоянно мелькавших перед очами схимонахини Макарии. Оберегал Господь нас, а ведь действуют злые духи на волю человека всегда разрушающе, лишают его сил, жизненной энергии, способности ковсякому противодействию. Они парализуют даже само действие.

“Ты не знаешь, что у меня силы совсем нет, ни чуть-чуть, не могу прочитать “Богородицу” сто пятьдесят раз утром и столько ж вечером. Если бы прогнали этих от меня, я бы воскресла, — говорила мне скорбно Матушка. — Они от меня как бы силу отбирают”.
Для физически слабой схимонахини Макарии требовалось большое напряжение сил, чтобы противостоять натиску бесовщины. “Мотаются они, мешают, плюют на меня, гляди в воду (во время освящения. — Авт.) чего нальют, — жаловалась Матушка. — Они чем-то кидаются. Смотри, чтобы они меня не засыпали, они мне глазки могут засыпать”.

Меня, как, наверное, и читателей книги, долгое время мучил вопрос: как совместить большую благодать и силу молитвы схимонахини Макарии и кажущееся бессилие побороть и изгнать из своего дома силы тьмы. Но в духовной литературе я находил всё новые и новые подобные примеры. Так, жизнеописание схимонахини Анатолии ( 1949) повествует, как бесы мучили ее, — щипали с ног до головы, не давали ни есть, ни пить, ни спать. И это устрашение от бесов продолжалось до самой ее кончины. Впоследствии же благодатию Божией “она имела огромную власть над силой вражией”. (28)

IV

В собственном доме схимонахине Макарии жилось все хуже и хуже. “Хожалка” Мария с нетерпением ждала ее смерти. Не раз заговаривала об этом. Очень хотелось поскорей завладеть домом — не для себя, детей у нее своих не было, а для племянницы, которую воспитывала после смерти сестры.
Матушка нет-нет, да и обличит их: “У вас веры нет никакой, никогда лоб не перекрестите. Добра накопили, а на душе заскрябинки божественной нет, пусто”. И мне жаловалась: “Маня уж не знает, как утоптать меня в могилу, а я сказала: “Ты сама первая помрешь ведь”.

Как-то просили меня передать схимонахине Макарии слова схиархимандрита Макария, что сам лукавый к ней подбирается, А она на это спокойно отвечала:
“А он уже здесь”.
По настоянию Марии в дом приехала новая помощница. Ей было лет шестьдесят с небольшим, крепкая, рыжеволосая, с веснушчатым лицом и красными, воспаленными глазами. Лишь привезли ее в дом, Матушка сразу же сказала: “Если ты чего знаешь (т.е. умеешь колдовать. — Авт.) — уезжай, ты мне такая не нужна”. Мария тут же стала ругать Матушку, что ей все не подходят. И Татьяна осталась в доме.

Стоило ей как-то погладить руку схимонахини Макарии, как та сразу же заболела, а потом и другая рука стала болеть. Гостившая в доме Клавдия (старшая) сделала ей замечание и неожиданно расхворалась, да так сильно, что ее пришлось увозить домой. Мария сказала грубые слова Татьяне и разболелась, не могла даже спать лежа. Просила, чтобы за ней срочно приехали из Москвы. Как не упрашивала ее Матушка, как не убеждала, что только в Тёмкино она сможет поправиться, та и слушать не хотела.

В Москве слабеющая с каждым днем Мария, до этого никогда в жизни не болевшая, надеялась поправиться. Могла ли она подумать, что черта под ее двадцатичетырехлетним пребыванием в доме схимонахини Макарии уже подведена и сюда она уже никогда больше не вернется? Жить ей оставалосьвсего несколько дней.

Матушка взмолилась, просила Царицу Небесную защитить ее дом от немилостивой гостьи. Был ответ: “Она будет ограждена моим крестом и сама уйдет”. Когда схимница просила изгнать из ее дома бесов-“моталок”, получила совет: “Не бойсяих — гони”.
Я много размышлял над тем, почему Господь допускал все эти искушения, и ответ нашел у святого Иоанна Златоуста. “Оказывается, — писал он, — происходит это для того, чтобы подвижник познал, что сделался гораздо сильнее диавола, …чтобы через это сделаться тверже и крепче; …чтобы иметь ясное извещение о вверенных… сокровищах, ибо диавол не стал бы приступать, если бы не видел тебя в высшей степени чести”.(29)

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ


ДЛЯ КОММЕНТИРОВАНИЯ, ВЫ ДОЛЖНЫ [ВОЙТИ]